Иб-Барахья никогда не лжет больше одного раза. Но в пении ветра ей вдруг открывается то, что прежде лишь мерещилось туманными, зыбкими тенями грядущего, — а теперь стало им. Иллэйса видит, как войска, ведомые ее шулдаром, опрокидывают захребетников и два долгих года сдерживают их атаки. Два долгих года, в течение которых «внутренний» Тайнангин живет почти так же, как жил прежде. Еще два года. А потом — бой у стен Бахрайда, и коренастый всадник с седою бородой и седою шевелюрой падает, сбитый стрелой; падает — но встает, в последний раз давая пищу слухам о том, что в бою им словно бы завладевает джиэммон; встает — и встречает врагов лицом к лицу, и держится до тех пор, пока еще пять стрел не входят в него — и только тогда он бросается в самое горнило схватки с гневным, почти сразу же оборвавшимся криком — и позже те, кто выжил, будут спорить: одни станут утверждать, что шулдар выкрикивал свое имя: «Иллеар!» — другие решат, что звал своего мастера битв: «Ал-Леад!» Иллэйса знает: и те, и другие будут неправы. И это — милосердие судьбы, это — больше, чем то, на что Иллэйса могла рассчитывать нынешним утром.

Ветер дует в спину, но небо остается безоблачным. Йор-падды, звонко смеясь, затягивают песню, Джализ присоединяется к ним. Голоса звучат легко, приятно, голоса поют о капельке росы на лепестке только что распустившейся розы, о том, как сверкает эта роса на самом солнце и исчезает быстро, неотвратимо, оставляя лишь неясный трепет в мутном мареве пустыни — «как и мы, мой друг, как и мы».

Всадников уже не видно. Иллэйса спускается с башни и просит Сэллике заварить чай покрепче.