А Констанс не хотела больше покупать одежду, красивую одежду. Мужчины, которые увидят меня в модных тряпках, рассуждала она, решат, что я таким образом хочу привлечь их внимание, и тем самым я предоставлю им возможность оценивать меня с сексуальной точки зрения.

Видимо, шок действительно сказался на способностях Констанс рассуждать здраво, ибо ей даже в голову не приходило, что без какой-либо одежды, равно как и в поношенной, она скорее привлечет к себе внимание и мужчины будут думать именно так, как бы ей не хотелось.

Хейзл бездействовать не могла. Она прямо с утра пришла в дом родителей и объявила, что взяла выходной и что они с Констанс едут за покупками, не дав сестре возможности возразить.

– Послушай, что-нибудь купить все равно придется, – устало сказала Хейзл, когда они с пустыми руками вышли уже из пятого по счету магазина. – Ты ведь не можешь пойти на работу в этих джинсах.

Констанс отвернулась. Она вообще не хотела на работу. Если она приедет в офис, то неизбежно встретит Мэтта. К тому же он сам разрешил ей находиться в отпуске столько, сколько захочет.

А сколько она захочет? Констанс казалось, что она до конца своих дней не сможет забыть сказанного Кевином Райли. Иногда ей снились эти слова, только их произносил не Кевин, а Мэтт, и тогда Констанс просыпалась в холодном поту.

Констанс никому не могла рассказать об этих снах. Никому.

Она понимала, что родные беспокоятся за нее, и тоже переживала. Констанс чувствовала, что не сможет всю оставшуюся жизнь прятаться от Мэтта… и от реальности. Но тем не менее она еще не чувствовала себя достаточно окрепшей, чтобы встретиться с Мэттом и с реальностью лицом к лицу.

– Послушай, – твердо сказал Хейзл, – или выбери что-нибудь, или я сама все тебе куплю.

Констанс поняла, что сестра так и сделает, поэтому в следующем магазине приобрела костюм и пару простеньких блузок.

– Все серое? – недовольно скривилась Хейзл. – Господи, зачем тебе такие вещи? Такие скучные и… безликие.

Констанс промолчала, ибо именно по этой причине их и выбрала.

Хейзл остановилась перед одной из витрин, восхищенно разглядывая туфли на высоких каблуках.

– Господи, шпильки опять входят в моду?! На мне были примерно такие же туфли, когда я познакомилась с Полом. Да, вот такие туфли и юбка, наверное, чересчур короткая. Потом он сказал мне, то, увидев мои ноги, тут же пришел в возбуждение.

Хейзл рассмеялась, а Констанс – нет. Возбуждение… секс… Неужели это все, что нужно мужчинам от женщин?!.

Хейзл продолжала рассматривать туфли, ее губы изогнулись в улыбке, словно она вспоминала что-то приятное.

– Кстати, ты уже разговаривала с Мэттом? – не глядя на сестру, спросила Хейзл. – Я знаю, что он несколько раз звонил… Кажется, он очень беспокоится за тебя.

Мэтт… беспокоится за меня? Констанс резко развернулась и быстро пошла прочь.

– Господи, да что с тобой?! – воскликнула Хейзл, нагоняя ее. Увидев на глазах сестры слезы, она участливо спросила: – Что с тобой, дорогая? Что случилось?

– Ничего, – натянуто улыбнулась Констанс. – Ничего, кроме того, что я оказалась дурой… Я переспала с Мэттом и теперь жалею об этом. Господи, так жалею!.. – Увидев, как недоуменно взметнулись вверх брови Хейзл, Констанс усмехнулась: – Я шокировала тебя своим ханжеством, да? Что ж, я сама от себя такого не ожидала. Я повела себя… как женщина, у которой нет ни капли самоуважения.

– Но ведь Мэтт… – неуверенно начала Хейзл.

– Мэтт просто хочет убедиться, что я понимаю: между нами нет ничего серьезного, – перебила Констанс. – Он может не беспокоиться. Я все прекрасно поняла.

– Нет, я не могу в это поверить! – огорченно запротестовала Хейзл. – Он так волнуется за тебя, так…

– Это потому, что чувствует себя виноватым… – Констанс пожала плечами. – По крайней мере, он так сказал. Но, знаешь, Хейзл, это его проблема, у меня и своих довольно. К примеру, как мне опять начать уважать себя. Хейзл, сейчас я просто себя презираю. Иногда ненавижу… даже больше, чем его.

– Его? Ты говоришь о Мэтте?

– Нет. Я не испытываю ненависти к Мэтту, – тихо призналась Констанс. – Я имею в виду Кевина Райли.

Она отвела взгляд и поэтому не увидела, как потемнели от тревоги глаза сестры.

Констанс почти ничего не рассказывала родным о Кевине, но, когда произнесла его имя, в ее голосе прозвучала такая ненависть, что Хейзл поняла: Констанс думает об этом подонке постоянно.

Хейзл неуверенно тронула сестру за плечо и мягко спросила: