— Твой Гирша, вижу, на все случаи жизни науку тебе дал, — усмехнулся Зазыба и вышел на крыльцо, чтобы позвать Марылю.

За обедом Шарейка сказал жене:

— Может, возьмем к себе жиличку?

Ганна, успевшая по-женски быстро окинуть взглядом незнакомую девушку, посмотрела на мужа с насмешливым недоверием.

Тогда Зазыба перехватил разговор.

— Нехай будет так, как договорились, — сказал он решительно портному. — Тем более что дома в местечке, как ты говоришь, без хозяев остались. Пущай занимает какой-нибудь.

— У тебя, Денис, как я погляжу, так все очень просто выходит, — с насмешливым выражением покачал головой Шарейка. —Разве человеку для жизни одного пустого дома хватит? Что-то же еще и есть надо, и спать на чем-то надо? Евреи ведь свои пуховики позабирали!

— А у меня деньги есть, — вмешалась в разговор Марыля; слова ее прозвучали наивно и как бы невпопад.

— Это хорошо, что деньги, — даже не посмотрел на нее хозяин, — но что они теперь будут стоить?

— На первое время хватит того, что дала Марфа, — сказал Зазыба, — а там вскорости еще подкинем.

— Хозяин — батька, — уступая Зазыбе, сказал Шарейка и спустя полминуты рассудил: — В конце концов, голодной да холодной не будет.

Ганна, которая все это время с недоумением посматривала на мужчин, пожала плечами.

— Верно, Денис, почему бы ей у нас не остаться? Шарейка крутнул головой.

— Нехай делают как знают.

Ганна снова обвела пристальным взглядом обоих.

— Как там Давыдовна твоя? — спросила она через некоторое время уже о другом.

— Живет помаленьку. Как говорится, жизнь на нитке, а думает о прибытке, — ответил с усмешкой Зазыба.

— Немцев у вас нема еще?

— Пока и взаправду выходит, — сказал Зазыба, — что за лесом нас не видать.

— Это они еще не добрались до вас, — заметил Шарейка.

— Но полицейского уже имеем.

— Зато у нас их целая свора. Шляются по местечку с винтовками, пугают людей.

— О господи!.. —вздохнула, подумав о чем-то, Шарейкова жена.

Шарейка после этого сказал с усмешкой:

— Сегодня в Бабиновичах, должно быть, бабы только и делают, что вспоминают господа бога. Ганна моя вот тоже… — он помолчал и добавил: — Спохватилась вдруг… через столько лет. А уже казалось, что и не потребен вовсе он.

— Не потребен, — сверкнула темными глазами Ганна. — Ты бы поглядел сегодня, как ползли наши бабы в церковь, когда открывалась, да как целовали там все, что можно было, вылизывали языками пыль.

— Бедняжки! — явно паясничая, произнес Шарейка, но больше не стал злить жену.

— Раз уж вспомнили, грешным делом, бога, — обратилась к Зазыбе нахмуренная Ганна, — то сделай милость, Евменович, передай вот это письмо Марфе своей. — Она приподняла скатерть обеденного стола, взяла оттуда свернутую трубочкой бумажку.

— Что это?

— Так не секрет, можешь посмотреть.

Но не успел Зазыба пробежать бумажку глазами, как протянул к ней руку хозяин.

— «На поляне, — сильно хмуря лоб, начал читать портной, — стоит два гроба. Один черный, другой красный. Второй гроб, красный, вдруг цветами зацветает…»

— Святое письмо, — пояснила Ганна, — передается по золотой цепочке.

Шарейка повертел в руках бумажку, подмигнул Зазыбе.

— Однако же никакого золота не видать.

— Тебе бы все зубы скалить, — как на пропащего, махнула рукой жена.

— Это в церкви сегодня раздавали такие вот? — поинтересовался Шарейка.

— Не в церкви, а домой принесли. Еще намедни.

— Зачем?

— Значит, есть зачем.

— Так расскажи нам.

Но Ганна уже и не смотрела на мужа. Она привычно вытерла полотенцем стол, сказала Зазыбе:

— Так ты уж, Евменович, отдай Марфе письмо. — И объяснила: — Ты не думай, тут все хорошо. Написано: два гроба. Так один, надо читать, красный, это наш, советский, а другой, черный — ихний, германский. Германский как стоял вот, так и стоит, а наш цветами расцветает. Значит, нам хорошо будет!

— Ну-ну…

— Правда, наш еще весь в крови, недаром же красный, но написано, что оживают цветы на нем. Значит, наши одолеют немца. Это святое знамение, чтоб знали. Даже бог теперь за нас.

— А что Марфа моя должна делать с письмом?

— Так ты вот послушай, Евменович, — утешенная вниманием и, как ей казалось, серьезным отношением, посветлела лицом хозяйка. — Это письмо, как видишь, святое, и должно оно передаваться по цепочке такой, от одного человека к другому. И главное, чтобы никто не оборвал цепочку, а то ничего тогда не сбудется. Значит, каждый, к кому попадет письмо, должен переписать его и передать другому. Потому и цепочкой зовется.