Кин подошел к окну и немного постоял, глядя наружу, преградив своей внушительной фигурой путь сияющему потоку света, затем повернулся к ней и заговорил сурово:

– Очень о многом, но все это каким-то образом сводится к одному факту: я здесь потому, что мне не хватает тебя. От меня словно бы оторвали половину. Я не мог есть и спать и, только работая, забывал о тебе на некоторое время. И то – едва стоило оторвать глаза от бумаг, я ловил себя на том, что вспоминаю твою походку, твою улыбку, – и всего меня пронзала невыносимая боль… Но когда я понял, что причиной смерти моей матери являются те проклятые фотографии, я почувствовал, что, полюбив тебя, предал ее.

– Знаю, – выговорила Лесия, потрясенная до глубины души.

– Я говорил с Брайеном и тетей Софи, и хотя из их рассказа ясно, что она была нервной и неуравновешенной женщиной, она остается моей матерью. Она сделала меня своим наперсником, я всегда знал, что отец встречается с другими женщинами. – Он сжал губы. – Я не понимал толком, что это значит, но слишком хорошо видел, как это отражается на ней.

– Наверное, она была очень несчастлива, но она лишила тебя детства, – печально произнесла Лесия.

Кин нахмурился, потом кивнул.

– Так ты готова великодушно простить меня за то, что я оскорбил твою мать и заставил тебя пройти через ад, а потом расстаться со мной, будто все это ничего не значило?

– Ты и правда идиот! – воскликнула Лесия. – Я же люблю тебя, и, конечно, я тебя прощаю, если ты считаешь, что это необходимо.

Сделав два огромных шага, Кин пересек комнату, поднял ее со стула и заключил в крепкие объятия.

– Мой обожаемый ангел, радость моего сердца! А я-то думал, что ты намерена оставить меня наедине с последствиями моей глупости.

– Это не было глупостью. Я не надеялась, что ты сумеешь преодолеть прошлое, – сказала она, склоняя голову ему на плечо, упиваясь знакомым запахом, прикосновением стальных мускулов к ее груди и всей первобытной неукротимой мужественностью, которая была свойственна Кину. – Увидеть свою мать таким образом… Когда ты рассказал мне, у меня просто заледенела кровь в жилах. Это больше того, что может вынести ребенок. – Слезы неудержимо заструились по ее лицу.

– Не плачь, – сказал Кин, и его хриплый голос прозвучал разительным контрастом в сравнении с нежным объятием его рук. – Милая, ну пожалуйста, не плачь…

Она несколько раз глубоко вздохнула, взяла предложенный им платок, вытерла лицо и высморкалась. Потом, подняв на него глаза, твердо произнесла:

– И все же моя мама стала причиной гибели твоей. Прошлого уже не изменишь.

Он не шевельнулся, только на его щеке дрогнула жилка.

– Когда я был в Малайзии, я так страшно тосковал по тебе, что делалось больно дышать, и я очень скоро понял, что передо мной стоит выбор. Я стану жить или прошлым, или настоящим и будущим. А поскольку мое настоящее и будущее – это ты, то выбора не было.

Такими простыми словами он поведал о своем решении, которое, конечно же, далось ему нелегко. Лесия уткнулась лицом ему в шею, поцеловала теплую кожу, а ее сердце переполнилось невыразимой благодарностью. Кин же продолжал:

– Моника не отвечает за поступки моего отца и за истерику матери. И она дала мне тебя. Если бы я еще сомневался в своей любви, меня убедил бы собственный ужас, когда я узнал, что никто, и даже твоя мать, не знает точно, где ты находишься.

– А если бы ты не увидел меня среди всей этой массы туристов?

– Все было предусмотрено, – ответил Кин с самоуверенностью, которая одновременно рассердила и восхитила ее. – Сегодня ты должна звонить Монике. Она обещала узнать твой адрес, а я, получив его, собирался сидеть у твоей двери, как смиренный проситель.

– Ха! – воскликнула Лесия, и в зеленых глубинах ее глаз заискрился смех. – Не очень-то ты похож на просителя. На трубадура, требующего розу и обещание, – еще куда ни шло.

– А ты дашь их мне? – спросил он уже без тени веселья в голосе, теперь в нем слышалось страстное нетерпение и жгучее, ликующее торжество мужчины, который может не сомневаться в ответе.

– Я уже это сделала.

Лесия знала, что он любит ее. Она интуитивно чувствовала это еще до того, как Кин впервые ей в этом признался. Но услышать от него такие слова – что она нужна ему как воздух, что речь идет о самой его жизни – вот это радость, вот это восторг!

– Пятнадцать минут назад, – задумчиво сказал Кин, – когда я увидел, как ты идешь впереди меня по улице, настолько поглощенная ролью туристки, что даже не замечаешь мужчину, который пожирает глазами твои стройные ножки, и безмятежное лицо, и водопад светло-медовых волос, и всю твою фигуру – такую изящную, что любая женщина рядом с тобой кажется неуклюжей, я забыл о своем упорном стремлении всегда и везде сохранять самообладание и признался себе, что без тебя моя жизнь лишена смысла.