– Трусливая тварь! – пронзительно закричала она, шлепнув меня снова. – Ты избалованное, потворствующее себе чудовище! Какое ты имеешь право неподвижно сидеть у стены? Эгоистичная свинья! Ты скорее хочешь дать своему мужу умереть в цепях, чем приложить усилия, чтобы спасти его?

Меня так часто восхваляли за самопожертвование ради короля, что я должен признаться в своем стыде. В битве за Линкольн я выполнял свой долг на пределе своих возможностей, хотя и был потрясен бесчестностью его нападения, но мой отказ расстаться со Стефаном после того, как нас пленили, был чисто эгоистическим. Кому как не мне было понимать, что, находясь вместе с королем, я имел больше всего надежд на освобождение? Где смог бы я найти выкуп? У Мелюзины не было ничего, кроме нескольких монет, которые я оставил ей, когда мы расстались; Одрис и Хью заплатили бы, я уверен, но почему я должен опустошать их скудные запасы и брать в долг, который никогда не смогу оплатить? Более того, я был уверен в гораздо лучшем обхождении со мной в плену, как со слугой Стефана, чем как с бедным рыцарем без состояния.

Это счастье, что Роберт Глостерский, которому передал нас тот, кто пленил, узнал меня как одного из людей, кто привез к нему его сестру из Арундели. Я поддерживал короля, который еще не совсем оправился от удара по голове. Когда нас доставили к Глостеру, он внимательно разглядывал меня с минуту, а потом сказал.

– Ты Бруно Джернейвский. У моей сестры был хороший повод поговорить о тебе, когда я сопровождал ее назад в Бристоль.

В этот момент мне подумалось, что я – пропащий человек, но я не мог изменить свое поведение и, в упор посмотрев на него, произнес:

– Сожалею, что вызвал неудовольствие леди Матильды, но в этом случае я не виноват. На свободе или в плену, считаю, что нет причины бить слуг только за то, что они не могут угадать наперед, чего бы нам хотелось, или не желают предоставить свою жену для услуг, которые ей неприятны.

– Достойный ответ, да и чего я могу ожидать от человека, который кладет свою руку на рукоятку меча в ответ на взгляд, – сказал Глостер.

Его голос был спокойным, но, к моему изумлению, на коже возле его глаз появились легкие морщинки и угол его рта изогнулся, как будто он хотел засмеяться. Это дало мне надежду, и я пожал плечами.

– Прошу прощения и за это тоже, но я не мог прокричать через расстояние между нами какие-либо возражения на вопрос, который мне не был задан.

Тогда Глостер улыбнулся.

– Совершенно верно, но мы уклонились от дела. Канальи сообщили мне, что он и его люди с трудом заставили тебя приподаять свой щит от лорда Стефана, когда брали его в плен. Ты верный слуга. Ты хочешь остаться со своим господином?

Прежде чем я смог ответить, я почувствовал, как Стефан повернул голову.

– Останься со мной, – пробормотал он. – Останься и дай мне увидеть хоть маленький лучик достойной преданности в темной ночи предательства, которая окружает меня.

Несмотря на мою злость на короля и мое ощущение, что он сам показал свиим вельможам путь к предательству, я думаю, что не отказал бы ему, даже если бы и не видел уже преимуществ в том, чтобы быть товарищем Стефана по плену.

– Вам нет нужды просить, – сказал я Стефану, – Я дал вам свою клятву, сир, и буду держать эту клятву, пока вы не освободите меня от нее.

А затем я посмотрел на Глостера.

– Благодарю вас, милорд. Я прошу вас позволить мне пойти с милордом королем и служить ему.

Я придал Стефану его полный титул, потому что Глостер назвал его лордом Стефаном, – что бы ни потерял Стефан, атакуя Линкольн, ничто не могло отобрать у него его помазания Божьего как короля. Глостер посмотрел на меня, и на какой-то миг я подумал, что он возьмет назад свое предложение позволить Стефану иметь собственного слугу, который мог, что я как раз и делал, попытаться поддержать дух короля и, таким образом, препятствовать попыткам заставить его отречься от своей короны. Но он больше ничего не сказал, только приказал, чтобы нам нашли лошадей и чтобы отправили нас в Линкольнскую крепость. Глостер был прекрасный человек и я подумал, какое это великое несчастье, что он был незаконнорожденным и поэтому не имел права на престол. Лучше, гораздо лучше было бы для нашего несчастного королевства, чтобы на троне сидел незаконнорожденный Глостер, чем Стефан или Матильда.

И это правда, даже если я могу переоценивать любезность Глостера, позволившего мне остаться с королем. Глостер знал Стефана в прежние времена и в некотором отношении мог знать его лучше, чем я. Я никогда не видел короля в унынии, за исключением очень коротких моментов до тех пор, пока что-нибудь не отвлекало его. Глостер мог понимать, что мне не удастся поднять дух короля, если только он осознает окончательно свое положение как пленника. То, что он не осознавал этого вначале, скоро стало ясно.

К тому времени, как мы сели на лошадей, Стефан полностью оправился от полученного удара по голове. Мы оба были ранены, так же как и Глостер, но несерьезно, и ни один из нас не потерял достаточно крови, чтобы чувствовать слабость. Однако я с трудом поверил своим ушам, когда услышал, что Стефан говорит вполне бодро графу о выкупе. Я изумился: верит ли король в то, что говорит, или он просто оттягивает время, когда должен будет посмотреть в лицо правде? Ведь то, что освободило бы его, не могло быть ни выкупом, ни землей, а только уступкой его короны.