– Что же ты выдумываешь о своей сестре?! – воскликнула мать.

– Но я вовсе ничего не выдумываю. Я только констатирую, что она не ночует дома, а я ночью бываю дома. А было бы лучше, если бы все происходило наоборот. Ведь это не я – девушка на выданье! Я вам уже не раз говорил, что мне безразлична моя репутация на Центральном рынке. Вы хотите женить меня на дочери Трето, чтобы объединить два торговых дома; я знаю, вы только об этом и мечтаете. А я вот и не женюсь! Почему бы вам не обратиться с таким предложением к Алисе? Трето имеет еще двух сыновей, так что у нее есть выбор. Она может взять себе в мужья любого из них, раз вам так уж хочется породниться с этими людьми.

Мать визгливым голосом стала выкрикивать какие-то бессвязные доводы. Реми взглянул на отца, который с отсутствующим видом следил за перебранкой, время от времени одобрительно покачивая головой. Без всякого сомнения, в делах, в отношениях с заказчиками или со своими служащими этот человек был авторитетом и умел пользоваться своим жизненным опытом, проявлял деловую хватку и, наконец, шевелил мозгами. Однако в домашней обстановке Реми видел его вечно дремавшим и мало соображавшим, что происходит вокруг.

Перебранка перешла в спор. Агатушка, не привыкшая к подобным сценам, не поднимала глаз от своей тарелки и дрожала от страха. После она скажет Реми: «Мое сердце, оказывается, еще может биться».

– В любом случае, – с победоносным видом заявил Реми, – я плевать хотел на все: мне обещали работу. Я буду делать декорации для мюзик-холла.

– Что? – спросила мать.

– Отлично! Вы всегда меня считали ни на что не способным. Если бы вы дали мне сказать…

И он рассказал, не без самолюбования, о встрече с мадам Леоной. Удивленные и охваченные любопытством перед совершенно неведомым им миром, доступ в который открылся перед их отпрыском, мать и отец выслушали его молча. Затем, как люди, считавшие, что им втирают очки, они сделали несколько скептических замечаний.

– Я снова туда вернусь, – сказал Реми.– Я должен подготовить им новые эскизы. У меня назначена встреча. Через две недели, когда закончится очередное представление.

– О! – воскликнула мать.– Ты мне достанешь билеты?

А отец:

– Ты как подпишешь свои эскизы? Шассо?

Реми взглянул на отца, который, задавая этот вопрос, принял напыщенный вид. Сын не постеснялся засмеяться ему в лицо.

– Ну как тебе сказать, – не сразу ответил он, – я еще об этом не думал. Такая мелочь. Я даже не знаю, на что решиться.

– Но у меня в квартире, – сказала Пьеретта Оникс, – есть свободная комната, а я живу одна. Я ее вам охотно уступлю. Вы можете жить в ней, пока ваш отец не сменит гнев на милость.

Пьеретта Оникс принадлежала к числу тех женщин, у которых нет своего собственного словарного запаса и которые в разговоре используют слова, сказанные их собеседником. С Пекером она говорила на жаргоне, принятом в мюзик-холле. Однако, видя перед собой открытое лицо юноши, глядя в его чистые глаза, отдавая должное его скромности, несомненно, чувствуя влечение к нему с первого дня их встречи, Оникс более тщательно следила за своей речью. Такое подражание речи своего собеседника, которое встречается реже, чем можно предположить, в театральном мире, где актеры, отыграв свои роли в спектакле, пытаются утвердиться как личности, позволяло Оникс равно нравиться директорам и авторам, костюмершам и импрессарио. Именно за это она считалась умной женщиной.

Однако Оникс не настаивала, полагая, что сказала все, что можно сказать в данном случае. Она знала о неприятностях Реми, которые он и не думал скрывать от нее.

Надувший щеки, похожий на сосуд, до краев наполненный густой жидкостью, папаша Шассо вышел из состояния привычной апатии под влиянием жены, которую в свою очередь подстрекала Алиса, давно мечтавшая избавиться от Реми, и дал сыну на устройство три месяца.

Если никчемный оболтус не устроится за это время на работу или не найдет себе надежного и постоянного дела, вместо того чтобы предаваться россказням об эскизах, продающихся якобы по пятьдесят франков направо и налево, тем хуже для него! Ему будет указано на дверь! И никаких субсидий!

Когда отпущенные ему три месяца подошли к концу, Реми ушел из дому. Несмотря на то что номера в гостинице Жюсье были недорогими, оставшихся у него в кармане двух тысяч франков ему хватило лишь на две недели – ведь Реми никогда не умел распределять свои расходы.

Вскоре Реми стал завсегдатаем ресторана «Рош». Благодаря Пекеру и Оникс он стал здесь постоянным клиентом. Обычно сразу же после генеральных репетиций и представлений, в которых она принимала участие, Оникс возвращалась домой. Теперь она изменила своим привычкам и каждый вечер заглядывала на бульвар Рошешуар. Призвав себе на помощь терпение и используя свое умение внимательно выслушивать собеседника, она постепенно и ненавязчиво сумела приручить восемнадцатилетнего Реми. Однако она была единственной из всего его окружения, кто до сих пор не перешел с ним на «ты».

Реми не боялся женщин. И он не опасался разочарований в первую ночь любви. Он уже кое-что знал о сладострастии. Так, несколько знакомых ему девушек из числа партнерш по теннису в лесу Туке, подружка, с которой он плавал в бассейне и которая пригласила его однажды к себе домой, предоставили ему возможность приподнять завесу, прикрывавшую до сих пор тайну. Однако симпатизировавшие ему девушки старались воспользоваться его любезностью и не принимали юношу всерьез. По каким-то своим и, несомненно, веским соображениям они не пожелали, по крайней мере с ним, перейти определенную черту.