И в его улыбке сквозила жалость к той самой наивности, в которой он себя упрекал.

– Этого мало, – сказал Эспиноза понимающе, – я знаю; но найдется кое-что другое, получше.

По его знаку люди отошли на левую и правую сторону зала, оставив в центре обширное свободное пространство. Офицер, пройдя по этому людскому коридору, настежь распахнул в глубине зала дверь, выходившую в широкий коридор, занятый военными.

– Сто человек! – провозгласил Эспиноза, по-прежнему обращаясь к Пардальяну.

«Бедный я, бедный!» – подумал шевалье, сохраняя, однако, невозмутимость.

– Эскорт принцессы Фаусты! – приказал Эспиноза отрывистым голосом.

Фауста смотрела и слушала с неизменным спокойствием...

Пардальян небрежно прислонился к двери, через которую он вошел, и горделивая улыбка озирала его тонкое лицо при виде неслыханных мер предосторожности, принятых против одного-единственного человека – против него самого! Однако в глубине души он вполне искренне и нещадно ругал себя.

«Чума меня забери! – думал он. – И надо мне было выступать в роли верного слуги этой противной Фаусты! Какое мне было дело до ее разногласий с этим главой инквизиции – а он кажется мне грозным бойцом, несмотря на все его елейно-медовые ужимки, и уж во всяком случае он не умалишенный вроде меня: взять хотя бы этих великанов-монахов или солдат, которых он сюда нагнал!.. Разрази меня гром!.. Неужто я так и останусь до конца моих дней все тем же взбалмошным и неосмотрительным юнцом, который не способен ни на какое мало-мальски разумное и трезвое суждение?! Чтоб мне несколько лет клацать зубами от болотной лихорадки! Это же подумать только, в какое осиное гнездо завела меня моя дурацкая страсть вмешиваться в чужие дела. Да если бы мой бедный батюшка видел, какую жестокую шутку сыграла надо мной моя собственная глупость, он бы долго и справедливо бранил своего непутевого сынка!.. Да, пожалуй, и мой новый друг Сервантес угостил бы меня своей вечной присказкой: «Дон Кихот!», посмотрев, как меня обложили в норе, словно несмышленого лисенка!»

Но очень скоро в настроении шевалье произошла обычная для него перемена: теперь, когда он должным образом отчитал себя, в нем вновь заговорила его беззаботность:

– Ба, в конце концов, я еще не умер!.. И не такое видывали!

И он улыбнулся своей лукавой улыбкой. А Эспиноза, по-видимому, неверно истолковав эту улыбку, продолжал с неизменно серьезным видом:

– Будет ли вам угодно настежь открыть дверь, к которой вы прислонились, господин де Пардальян?

Не говоря ни слова, Пардальян молча сделал то, о чем его просили.

За дверью обнаружилась железная решетка. Отступление с этой стороны было, таким образом, отрезано.

– Тысяча чертей! – пробормотал Пардальян.

И он невольно покосился на окно.

В тот же миг в тишине, нависшей над этой фантастической сценой, раздался легкий щелчок, и в комнате воцарился полумрак.

Эспиноза подал знак, и один из монахов открыл окно; как и дверь, оно теперь было забрано снаружи железным занавесом.

«Проклятие! – мысленно яростно прорычал Пардальян. – До чего же мне хочется задушить его!»

В этот момент в коридоре показались Шалабр, Монсери и Сен-Малин.

– Сударыня, – объявил Эспиноза, – вот ваш эскорт. Вы свободны.

– До свидания, шевалье, – сказала Фауста, никак не проявляя своего волнения.

– До свидания, сударыня, – ответил Пардальян, глядя ей прямо в лицо.

Эспиноза проводил ее; когда они проходили через потайную комнату между выстроившимися в две шеренги стражниками, Фауста произнесла чуть слышно, холодным тоном:

– Надеюсь, что он не выйдет отсюда живым. Несмотря на всю свою выдержку, великий инквизитор невольно содрогнулся.

– И однако же, сударыня, он поставил себя в подобное положение ради вас! – с необычной для себя резкостью воскликнул он.

– Что за важность! – откликнулась Фауста. И добавила презрительно:

– Неужто вы так слабы духом, что позволяете себе останавливаться перед чем-то, поддавшись одним только чувствам?

– Мне казалось, вы его любите? – спросил Эспиноза, пристально глядя на нее.

Теперь настал черед Фаусты вздрогнуть. Вся напрягшись, задыхаясь, она прошептала:

– Вот потому-то я и желаю так страстно его смерти!

Эспиноза, не отвечая, взглянул на нее, а затем, церемонно поклонившись, приказал:

– Проводите принцессу Фаусту со всеми подобающими ей почестями.

И в то время как медленной и величественной поступью Фауста проходила перед салютовавшими ей солдатами, Эспиноза возвратился к спокойно дожидавшемуся его Пардальяну и продолжил как ни в чем не бывало только что прерванную беседу:

– Кабинет, где мы находимся, – это чудо машинерии, творение арабских мастеров, не знающих себе равных в искусстве механики. С того самого мгновения, как вы сюда вошли, вы были в мой власти. Я смог, ничем не привлекая вашего внимания, отдать приказы, которые исполнялись бесшумно и мгновенно. Я сумел бы одним движением, значение которого вы бы даже и не поняли, заставить вас исчезнуть в долю секунды – в полу, на котором вы стоите, как и повсюду здесь, скрыт механизм... Согласитесь – все было замечательно придумано, чтобы свести на нет всякую попытку сопротивления.