Джейк исподтишка посмотрел на Марию.

Она сидела, сгорбившись, сложив руки на коленях, и смотрела куда-то вдаль, но Джейк знал, что она надеется увидеть Бешеного Пса, возвращающегося на ферму.

– Я думаю, он любил тебя, – тихо произнес он. Она долго молчала, а потом кивнула:

– Я тоже так думаю, Джейк.

Снова наступило молчание, которое стало для них привычным. Собравшись с духом, Джейк выпалил:

– Моя мама тоже его любила. – Что?

– Я его сын, – попытался улыбнуться Джейк.

– А он знает?

– Он попросил меня уйти с ним.

– На него похоже, – грустно покачала она головой. – А почему ты не пошел?

– Я... – Джейк посмотрел ей прямо в глаза, – я подумал, что ты для меня такая же мать, как он отец.

– Ах, Джейк...– Ее слишком тронули его простые слова, чтобы сказать что-нибудь еще.

– Он вернется.

Она покачала головой и смахнула слезы.

– Нет, дорогой, он не вернется.

– Я говорю не просто так. Я хорошо узнал его. Он вернется.

Она улыбнулась, но промолчала. Но Джейк не сдавался:

– Он вернется. – Он повторял снова и снова, словно стараясь заставить себя поверить своим словам.

Два коротких резких гудка паровоза вырвали Бешеного Пса из беспокойного сна. Он заморгал и оттолкнулся от холодной стены вагона.

Пригладив грязными пальцами такую же грязную шевелюру, он сел и выглянул наружу. За дверью мелькала белая от снега земля. Он не имел ни малейшего представления, где находится. Местность похожа и на Техас, и на Аризону, и на Нью-Мексико – на любое место, которое посещал он за последнее время. Дни и ночи слились у него в голове в сплошной коллаж покрытых снегом городков и пустых товарных вагонов.

Господи, как же холодно. Он потер руки и начал на них дуть, пытаясь создать хотя бы временную иллюзию тепла.

Раздался еще один гудок. Его звук прорезал на секунду морозный воздух и растаял в облаке пара от паровоза. Огромные железные колеса заскрежетали по рельсам.

Поезд начал сбавлять ход, и обжигающий ветер превратился в легкий ветерок со снегом, но без ветра едкий запах, которым пропах вагон, стал невыносимым. Застарелый конский навоз, заплесневелая мешковина, человеческий пот...

Господи, вот бы сейчас как следует помыться. Он потер жесткую щетину на подбородке и выглянул. Помимо своей воли он опять думал о Лоунсам-Крике.

Мария.

Ее имя, словно принесенное ветерком, стало для него глотком свежего воздуха. Странно: он все время думает о Марии, о Джейке, о ферме. Всю жизнь он думал лишь о том, куда он едет. Каждый новый город казался ему неразвернутым рождественским подарком, сокровищем, которое ждет, чтобы его нашли. Но в последнее время он все больше оглядывался назад, больше думая о том, где он побывал и что оставил.

Он никогда раньше не оглядывался назад.

Он все сделал правильно. Рано или поздно он позабудет Марию. Он всегда забывал женщин и считал это одним из своих талантов.

Да, и еще умение обижать людей.

Совершенно неожиданно в памяти всплыл их последний разговор, и он почувствовал укор совести.

Раздраженный возникшим воспоминанием, он схватил свой мешок, нахлобучил шляпу и спрыгнул с замедляющего ход товарняка. Но он неудачно приземлился: ноги пронзила страшная боль и отдалась в коленях.

– Черт побери, – тихо выругался он и присел, выжидая, пока пройдет боль.

Оглядевшись, он понял, что находится в пригороде Альбукерке.

Альбукерке – один из его любимых городов. Здесь полно таверн и самые хорошенькие проститутки.

«Прочистишь себе мозги», – с улыбкой подумал он. Здесь он начнет забывать ту единственную женщину, которую запомнил с первой же встречи.

Он не спеша, прошел по Мэйн-стрит, топча ногами свежевыпавший снег. Для Альбукерке день необычно тихий: никаких людей, снующих взад-вперед по площади, ни индейцев, торгующих своими сувенирами вдоль улиц. Пройдя новую часть города, он оказался в старой его части.

Из его любимого салуна неслись знакомые крики и запахи. Они притягивали его и приветствовали так, как много раз бывало раньше. Он сдвинул на затылок шляпу, толкнул вертящуюся дверь и попал в захудалую таверну.

Густой табачный дым висел в воздухе. В углу кто-то барабанил на пианино, и звуки музыки сливались в невообразимую какофонию с громкими голосами, смехом и натужным кашлем завсегдатаев.

Табачный дым приветствовал его как старого друга. Знакомая обстановка напомнила ему, как долго он здесь не появлялся. Запах никогда не проветриваемого помещения, вонь застарелого пота и грязной одежды висели в воздухе.