– Эй, Трент, а ты что здесь делаешь?

Тут Джон сразу перестал смеяться. Он ни с того ни с сего покраснел как рак и говорит:

– А, сержант Риз, добрый вечер.

Он очень сильно выделил голосом слово «сержант». Полицейский заметно опешил, он собирался что-то сказать, но в это время из кабинета вышел ветеринар и позвал Джона:

– Мистер Фрайлендер!

Джон вскочил, бросил: «Это я» – и поспешил к ветеринару.

Ветеринар сказал, что Твидлдум на самом деле проглотил резинку, она запуталась в его тонком кишечнике, поэтому необходима операция, иначе кот умрет. Они хотели делать операцию срочно, но оказалось, что она очень дорогая – 1500 долларов плюс еще 200 долларов за то, что кот останется в больнице на ночь.

Всего 1700 долларов! Я была в шоке. Но Джон только кивнул, достал бумажник и стал вынимать из него кредитную карточку. Но потом очень быстро спрятал ее обратно и сказал, что совсем забыл – кредитный лимит по его карточкам превышен, поэтому ему придется сходить в банкомат и снять наличные.

Представляешь, наличные! Он собрался платить 1700 долларов наличными! За кота!

Мне пришлось ему напомнить, что через банкомат нельзя снять такую большую сумму сразу же. Я предложила:

– Давай я расплачусь своей карточкой, а ты мне потом вернешь деньги.

(Надин, я знаю, что ты хочешь сказать, но это неправда, я уверена, что он бы обязательно вернул мне деньги.)

Но он наотрез отказался. И вот он ушел в кассу договариваться насчет порядка оплаты, а я осталась с ветеринаром и полицейскими, которые все так и толпились и таращились на меня. Не спрашивай, почему они на меня таращились, наверняка потому, что я была в слишком короткой юбке.

Потом вернулся Джон. Он сказал, что все уладил. Полицейские ушли, а нам ветеринар предложил остаться и подождать, пока коту сделают операцию. Мы вернулись на свои места, и я спросила:

– А почему полицейский назвал тебя Трентом?

А Джон говорит:

– А, вечно эти полицейские придумывают людям клички. Манера у них такая.

Но у меня возникло ощущение, что он что-то недоговаривает. Наверное, Джон тоже это почувствовал, поскольку он мне сказал, что мне совершенно необязательно торчать с ним в клинике, он оплатит мне такси до дома и надеется, что мы все-таки пообедаем вместе, только в другой раз.

Тогда я его спросила, не спятил ли он. Он сказал, что не считает себя сумасшедшим. А я объяснила, что если у человека так много кличек, значит, у него есть какие-то очень серьезные проблемы. Джон со мной согласился. А потом мы два часа миролюбиво спорили о том, кто из серийных убийц был самым ненормальным.

Наконец ветеринар вышел из операционной и сообщил, что Твидлдум приходит в себя и мы можем уходить домой. И мы ушли.

Было десять часов, что по манхэттенским меркам еще не слишком поздно для обеда, и Джон ухватился за эту мысль, хотя время, на которое у него был заказан столик, давно прошло (уж не знаю, в какой ресторан он собирался меня вести). Но мне не хотелось толкаться в толпе любителей поздних ужинов. Джон со мной согласился и предложил:

– Тогда, может, закажем снова что-нибудь китайское на дом?

Я сказала, что, наверное, было бы неплохо побыть с Пако и Мистером Пиперсом, чтобы они не очень волновались из-за исчезновения их собрата. Кроме того, я читала в программе, что сегодня по каналу Пи-би-эс будут показывать интересный фильм.

В результате мы вернулись в его квартиру, вернее в квартиру его тетки, и снова заказали свинину «му шу». Еду принесли перед самым началом фильма, так что мы устроились за кофейным столиком миссис Фрайлендер на ее кожаном диванчике, на который я нечаянно уронила даже не одну, а две булочки, помазанные оранжевой пастой. Между прочим, именно в это время Джон начал меня целовать. Честное слово. Я стала извиняться, что испачкала кожаную обивку этой липкой оранжевой массой, а Джон наклонился, уперся коленом в диван прямо в том месте, где я его испачкала, и начал меня целовать.

В последний раз я испытала такое потрясение, наверное, на первом курсе средней школы, когда наш учитель алгебры сделал то же самое. Только тогда не было никакой оранжевой массы и мы говорили не о бумажных полотенцах, а об интегралах.

Должна тебе сказать, Макс Фрайлендер целуется гораздо лучше, чем наш учитель алгебры. Я хочу сказать, он по этой части просто ас. Я даже испугалась, что у меня крышу снесет. Честное слово. Так классно он целовался.

А может, дело вовсе не в том, что он как-то особенно хорошо целуется, а просто меня так давно никто не целовал всерьез, то есть по-настоящему всерьез, и я уже забыла, каково это?

Джон целуется так, будто он делает это всерьез, то есть действительно всерьез. У меня голова пошла кругом, и я была так потрясена, что взяла и ляпнула:

– Зачем ты это сделал?

Наверное, это прозвучало грубо, но Джон не обиделся. Он ответил:

– Потому что мне этого хотелось.

Я обдумывала его ответ, наверное, с десятую долю секунды, а потом потянулась к нему, обняла его за шею и говорю:

– Это хорошо.

После этого я сама стала его целовать. Это было очень приятно, потому что у миссис Фрайлендер очень удобный, мягкий диванчик, и Джон как бы навалился на меня, а я как бы утонула в мягких подушках, и мы целовались очень долго. Если совсем точно, мы целовались до тех пор, пока Пако не решил, что ему пора прогуляться и не просунул свой мокрый нос прямо между нашими лбами. Тут только я поняла, что мне лучше уйти. Во-первых, если ты помнишь, чему нас учили мамы, целоваться раньше третьего свидания неприлично. А во-вторых, извини за интимные подробности, но «на нижнем этаже» стало происходить нечто очень интересное, если ты понимаешь, что я имею в виду.