– Не знаю. Она ее вырезала. Я очень горжусь, мадемуазель.

– Угу, – отозвалась я рассеянно. – Это что-то объясняет, хотя все равно не могу понять, что ей не нравится. А что сказали твои родители?

– Мама с папой сказали, что она слишком много беспокоится из-за пустяков и видит сложности там, где их нет, а она ответила...

– Ох, Гастон, ты опять подслушивал? – спросила я, едва сдерживая смех.

– Ну да, мадемуазель. А что же мне было делать? Они думали, я сплю, а сами разговаривали о вас!

– А что еще они говорили? – не выдержала я.

– Ничего... папа закрыл дверь.

– Гастон я все-таки не могу понять, почему твоя тетя так возражает...

Он пожал плечами.

– Она сказала, что у меня появятся идеи, не соответствующие моему положению и...

– Не соответствующие положению? Господи!

– И что вы только напрасно поощряете эти мои глупости с красками, а я должен буду зарабатывать деньги и помогать семье. Вы тоже думаете – она права, мадемуазель? – спросил он с беспокойством.

– Конечно, нет. По-моему, дела у твоих родителей идут совсем не плохо. Нет, скорее всего, ее беспокоит что-то другое. Думаю, она не очень любит иностранцев.

– Да. Она совсем не хочет иметь с ними дела. Я не знаю, почему. Может, она в какого-нибудь влюбилась, а он ее взял и бросил.

Тут я снова невольно оторвалась от работы.

– Гастон, где ты этого набрался?

– Я – француз, мадемуазель, – сказал он, как будто одно это все объясняло. – Правда, я не понимаю, как даже иностранец мог влюбиться в мою тетку.

Я снова не смогла удержаться от смеха.

– Ты еще слишком молод, чтобы разбираться в подобных вещах.

– Ха-ха. Et voila, мадемуазель, – сказал он сияя, – я закончил. Теперь можете взглянуть.

Я поднялась из-за своего этюдника и подошла к нему сзади.

– Знаешь, Гастон, очень удачно! – сказала я, внимательно всматриваясь. Это был вид с берега на четырехарочный мост через реку, уходящий обоими концами в густые заросли ивняка, – Ты верно выбрал перспективу, и мне нравится, что ты добавил немного красного к платью женщины у воды.

– Это вы раскрыли мне этот фокус, мадемуазель, вот я и попробовал. Это, как вы это назвали – главный цвет?

– Цветовой удар. И ты совершенно прав. Он привлекает глаз. Мне кажется, ты делаешь успехи. В общем, думаю, ты можешь начать работать маслом.

– Правда? Вы честно так думаете? – он бросил кисть и обвился вокруг меня, как питон.

– Да, я правда, так думаю, солнышко, только ради Бога, не задуши меня до смерти, иначе некому будет тебя учить! – Я осторожно высвободилась.

Гастон рассмеялся.

– Простите меня, мадемуазель. Я иногда не могу рассчитать силы. Мне ведь уже десять.

– Действительно, – сказала я серьезно. – Что же со мной будет, когда тебе исполнится одиннадцать?

– А когда мне будет одиннадцать, я уже почти стану мужчиной, и потому не смогу вас так обнимать, это будет уже не coпveпable, неудобно, вы понимаете? – В его глазах плясали шаловливые искры.

– Ох, Гастон, когда-нибудь ты меня уморишь. Ладно, давай собираться и пойдем.

Я открыла большой плоский портфель. Гастон осторожно уложил туда свои сокровища, а я взяла этюдник. Он посмотрел на меня из-под своих длинных ресниц.

– А вам, правда, нравится, как я работаю, мадемуазель? Вы не смеетесь надо мной?

Я увидела, что на этот раз он спрашивает очень серьезно.

– Нет, Гастон. Я над тобой не смеюсь. Я считаю, что для своего возраста ты работаешь просто отлично.

– Я бы... я бы очень-очень хотел стать художником, понимаете?

Пожалуй, так серьезно он говорил впервые, и я видела, что ему не легко далось это признание. Он был гордым и держал мечты втайне. Мне было приятно, что он мне доверяет.

– В таком случае, ты должен этого добиваться, у тебя есть талант и желание, что, по-моему, не менее важно. Я постараюсь тебе помочь.

– Я знаю, мадемуазель. Я люблю вас.

Он произнес эти слова легко, хотя я-то знала, каких ему это стоило усилий. Такого он тоже никогда раньше не говорил. Я вообще сомневалась, что он когда-нибудь говорил так хоть с кем-то. Вдруг я почувствовала, что к глазам у меня подступают слезы, но я ответила беспечно, как будто он не сказал ничего необычного.