– Кто говорит? – спросила Венера Мария, постаравшись изменить голос.

– Привет, детка. Это Джонни. Откуда такой забавный акцент?

Ха! Оказывается, он умеет говорить!

И почему она вечно попадает в такое положение? Джонни Романо просто одноклеточный. И почему он не хочет смириться с тем, что у нее нет желания иметь с ним дело?

– Джонни, я тебе перезвоню. Я тут говорю по другому телефону, – соврала она.

– Не надо со мной так, детка. Повесь другую трубку. Это же я, лично.

Она постаралась, чтобы голос звучал почтительно.

– Я говорю с Майклом Джексоном.

В голосе Романо появилась уважительная нотка.

– С Майклом? Как там наш затворник?

– Вот узнаю и перезвоню тебе.

– Когда?

– Скоро.

– Как скоро?

– Скорее, чем ты думаешь.

– Эй, детка. Нам с тобой… пора двигаться дальше.

– И двинемся.

– Когда?

– Пока, Джонни.

Его бесит, что она не мчится по первому призыву, она это знала. А ей-то он зачем? Жеребец, которому все равно кто, абы шевелилась.

Венера Мария надеялась, что Джонни сообразит и оставит ее в покое. Таких, как он, в Голливуде пруд пруди, просто Джонни был звездой покрупнее, чем другие.

Пора собираться на прием к Столли. Наложив на лицо белый как алебастр тон, она подвела глаза и накрасила губы ярко-красной помадой. Затем заколола наверх свои платиновые волосы и прошла к гардеробу посмотреть, что можно надеть. Как сказала секретарша Столли, мужчины должны быть при галстуках, а женщины – очаровательны. Блин, и что это может значить?

Венера Мария выбрала черный в узкую полоску костюм мужского покроя с жилеткой, которая едва прикрывала ей грудь. Довершали туалет белые чулки и высокие сапоги со шнуровкой в бабушкином стиле.

Она аккуратно выбрала украшения, остановившись на серебряных кольцах в добавление к трем маленьким бриллиантикам в каждое ухо и восьми тонким серебряным с золотом браслетам на каждое запястье. Так должна выглядеть Венера Мария.

Звезда готова встретиться с миром.

Дорога у подъезда дома Эйба Пантера не освещалась. Как-то неуютно. Лаки темноты не боялась, но, наверное, старик может позволить себе зажечь несколько фонарей?

Она решила не брать с собой Боджи, иначе бы ему пришлось весь вечер сидеть в машине и ждать.

Из студии Лаки поехала прямо к дому, который сняла для себя, мимо тоскливой квартиры Шейлы, где Боджи установил автоответчик с дистанционным управлением, так что если кто позвонит ей туда, Олив или Гарри Браунинг, она будет знать.

Приехав домой, Лаки тут же сбросила ненавистный парик, тяжелые очки и отвратительное одеяние и с наслаждением нырнула в бассейн, чтобы немного поплавать и взбодриться.

Проплыв двадцать раз бассейн вдоль, она побежала собираться на ужин к старине Эйбу. У нее даже не нашлось времени, чтобы позвонить Джино.

Дверь дома Эйба на Миллер-драйв открыла Инга. Костлявая Инга с коротко стриженными волосами и кислым выражением лица.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровалась Лаки.

Инга ограничилась коротким кивком и пошла в глубь дома, по всей видимости ожидая, что Лаки последует за ней, – та так и сделала.

Они пришли в столовую, где во главе резного дубового стола восседал Эйб.

– Ты опоздала, – резко бросил он, жестом указывая на стул рядом с собой.

– Я и не знала, что мы живем по строгому расписанию, – заметила Лаки.

Постучав скрюченными пальцами по столу, он сказал:

– Я всегда ем в шесть часов.

Она взглянула на часы.

– Сейчас только двадцать минут седьмого.

– Это означает, что я торчу здесь уже двадцать минут, – сердито проворчал он.

– Да ладно, Эйб, бросьте хмуриться, – Лаки попыталась развеять его плохое настроение. – Это же не катастрофа, поужинать на несколько минут позже. И честно говоря, я бы ничего не имела против, если бы мне предложили выпить.

– А что ты пьешь, девонька?

– Виски «Джек Дэниелс». А вы что предпочитаете? – спросила она с вызовом.

Ему нравилось, как она себя ведет.

– То, что мне в данный момент хочется, черт побери.

– А чего вам в данный момент хочется?

– Я присоединюсь к тебе. Два виски со льдом. Быстро, быстро! – Последние слова были обращены к суровой Инге, которая молча выскочила из комнаты.

– Раньше дом был полон слуг, – объяснил Эйб. – Ненавижу! И не посрешь, чтобы кто-нибудь не унюхал.