Джеймс едва не потерял остатки рассудка.

Прошло несколько мгновений, прежде чем он понял, что Джесси больше не сопротивляется. Она лежала, глядя на него широко раскрытыми, огромными глазами.

– Ты не надела панталон, – охнул Джеймс.

И действительно, на Джесси была лишь атласная сорочка, доходившая до середины бедер. Это окончательно его доконало. Даже Конни обычно носила легкие муслиновые панталоны, подвязанные под коленями красивыми лентами. Конечно, отделанные к тому же изумительными кружевами, но тем не менее надежно прикрывавшими все, что надлежало скрыть. Ему всегда нравилось целовать ноги Конни, развязывать бант зубами и медленно стягивать панталоны.

– Нет, – пролепетала она тонким, неуверенным голосом, и лоб Джеймса покрылся испариной, – Мэгги запретила мне носить панталоны целый месяц после свадьбы. Она сказала, ты обязательно потеряешь голову, зная, что под юбкой или амазонкой я совершенно голая.

– Почему именно месяц?

– В дальнейшем я должна проделывать это время от времени, чтобы ты никогда не знал, есть ли у меня что-то под сорочкой или нет. Мэгги утверждает, что такое сведет тебя с ума не меньше чем еще на шесть месяцев.

– А потом?

– Потом я должна снимать панталоны только как вознаграждение. По словам Мэгги, истинная сущность мужчины проявляется лишь через полгода, и нужно выказать немало хитрости и сообразительности, чтобы с ним справиться. Я объяснила ей, что уже давно знаю твою истинную сущность. Я видела, как ты врезал в челюсть конюху, имевшему наглость выпить бутылку джина и заснуть рядом с твоими лошадьми. Слышала, как ты орал, словно бешеный, проклиная последними словами тех, кто побил тебя на скачках. Я даже призналась ей, что наблюдала, как тебя рвет с перепоя, но это было всего однажды, и ты, меня не заметил.

– Господи Боже, – – охнул Джеймс, как никогда остро сознавая, что стоит только избавиться от брюк, и он войдет в нее.

Интересно, понимает ли она, что говорит? Нет, нужно взять себя в руки, иначе он натворит глупостей.

– Джесси, да замолчи же! Мы поговорим о стратегических уловках Мэгги позже! Именно сейчас мне лучше немедленно войти в тебя и покончить со всем этим.

– Ты смотришь на меня.

– Да. Волосы внизу живота у тебя такие же красные, как на голове. Просто невероятно, как резко они выделяются на белоснежной коже. Вся ты – сплошной бальзам для утоления мужской похоти... не знаю, смогу ли я когда-нибудь наглядеться на тебя. Признайся, ты снова огреешь меня, если я отпущу твои руки и начну целовать груди?

– Нет... может быть, позже, когда хорошенько все обдумаю.

Он разжал пальцы и вновь стиснул зубами сморщенную ягодку соска. Жар отчаянного вожделения мгновенно забурлил в крови. Глухо застонав, Джеймс втянул в рот розовую вершинку и едва нашел в себе силы поднять голову, подуть на крохотный твердый камешек и пролепетать:

– Тебе нравится?

Джесси ничего не ответила, лишь сжала ладонями его лицо и прильнула к мужу. Он никак не мог оторваться от этих нежных холмиков и, даже скользнув рукой по ее бедру, продолжал их целовать. Джесси трепетала. Кажется, это хороший знак. Когда его пальцы коснулись горячих влажных лепестков, она подалась вперед так неожиданно, что Джеймс едва не потерял равновесие и не скатился на пол.

– Джеймс, тебе это обязательно нужно? Никто никогда не дотрагивался до меня... там.

– Да... мне следовало бы ласкать тебя каждый день, часами... непрерывно... Нужно было по крайней мере проделывать это с новой Джесси. Обещай мне что-то.

Он легко, едва касаясь, провел пальцами по сокровенному местечку между бедер, ощущая обольстительное тепло, исходящее от Джесси, чувствуя, как спадает ее напряжение, как выгибается ее спина. Когда он погладил ее живот и погрузил пальцы в тесную, истекавшую истомой расщелину, Джесси едва не сбросила его снова.

– Вот так, – удовлетворенно прошептал Джеймс, одурманивая ее поцелуями.

Горячее дыхание обжигало его; Джесси прерывисто дышала, и Джеймс не выдержал. Нетерпеливо сорвав с себя бриджи, он начал входить в нее.

– Джеймс! Это... это совсем, как у жеребца, правда?

– Лежи смирно, Джесси. Не шевелись, и я войду медленно, очень медленно. Не смей ничего делать. Тебе не больно?

Она продолжала смотреть на него, впитывая почти болезненное, упрямо сосредоточенное выражение этих прекрасных глаз.

– О Боже, остановись, Джеймс. Это ужасно неприятно.

– Это твоя девственность, Джесси, – задыхаясь, пробормотал он.

У Джеймса тряслись руки... Наконец-то он оказался ней... но совсем не так глубоко... этого недостаточно... сейчас... еще мгновение...

– Поверь, Джесси, с каждой женщиной бывает такое.

Он вонзался в нее все с большей силой, понимая, что может, не сумеет остановиться, иначе просто умрет.

Джеймс улыбнулся жене, не двигаясь, пока не увидел, что она немного успокоилась и улыбнулась в ответ. И когда мощным рывком вошел в нее до конца Джесси оглушительно завопила. Джеймс от всей души надеялся, что миссис Кэтсдор не начнет колотить в дверь. Только бы Джесси не вздумала больше визжать! Она слишком тугая, он причинил ей боль, но теперь все кончено, и Джеймс нисколько не чувствовал, что изнасиловал собственную сестру! Нет, перед ним его жена, и он наконец сделал ее своей.