Емеля берет трубку. Незнакомый мужской голос называет его по имени. Емеля отвечает: Да, это я. Голос ему сразу не нравится.

– Не держи нас за лохов. – говорит Емеле собеседник, – Думаешь, отправил сына к бабке и всех кинул?

– Я не понимаю…

– Все ты, блядь, понимаешь. Поллимона грина за тобой, понял? У тебя есть сутки. Подписался – отвечай за базар.

Короткие гудки. Емеля роняет трубку на рычаг. Он ошибался: это было не спокойствие, нет – безразличие, холодное, гнилое отчаяние человека, лишенного надежды. Марина, почему ты мне не позвонила, думает он. Надо бежать, спасать сына, что-то делать, но нет ни решимости, ни сил. Взводит курок, кладет пистолет на стол, перелистывает две чистые страницы. Марина, как всегда, последняя по алфавиту и лишь потом, отдельно ото всех, – любительская фотография Леши Чаковского. В узорной тени деревьев он прикрывает ладонью глаза, словно хочет спрятаться от близкого и неизбежного будущего.

Емеля понимает, что делать. И не было судьбы у нас другой, бормочет он, набирает номер ВэЭна, говорит:

– Владлен Николаевич, это Михаил Емельянов из "Лямбды плюс". Мне тут несколько минут назад звонили ваши люди. Они угрожали моему ребенку и моим родным…

– Я вас не понимаю, – очень спокойно отвечает ВэЭн. – Я думаю, вы что-то путаете.

– Дослушайте меня! – кричит Емеля. – Дело даже не в том, что у меня нет таких денег, да, их у меня действительно нет. Но я хочу сказать: я не позволю угрожать моим близким!

– Это, вероятно, какое-то недоразумение, Михаил. Я никому не угрожаю, – говорит ВэЭн. – И вы, конечно, не должны позволять угрожать вашим близким. И поэтому вы собираетесь отдать деньги, так?

– Я не могу отдать деньги, но я могу сделать кое-что другое, – шепчет Емеля.

– И что же? – В голосе ВэЭн – усталость человека, который много раз вел подобные беседы и знает их бесплодность.

– А вот что, – быстро, стараясь не думать, Емеля сует дуло в рот.

Сгустки крови летят Чаку в черно-белое лицо.

– Очень трогательно, что в Москве еще встречаются на кухнях, – говорит Оксана, устраиваясь поудобней. Странно, думает Глеб, полтора года никто не заходил, а вчера на этом же стуле сидела Снежана, я массировал ей стопы.

– А где встречаются в Нью-Йорке? – спрашивает он.

За пять лет, что они не виделись, Оксана почти не изменилась. Может, чуть пополнела, а между бровями пролегла вертикальная морщина.

– В Нью-Йорке? Там же, где в Берлине и вообще везде – в городе. В кафе, в ресторанах, в клубах… кто как любит.

Оксана уехала еще в девяностом, вместе с мужем Аликом Шапиро. В Израиле, к собственному удивлению, стремительно развелась, на одно лето вернулась в Москву, потом перебралась в Германию, поступила в какую-то школу фотографии, вышла замуж за американского фотографа Гэри Эфрона и уехала вместе с ним в Бруклин.

– Не жалеешь, что уехала? – спрашивает Глеб.

Оксана пожимает плечами.

– Все спрашивают, – говорит она. – Можно подумать, вы остались.

Глеб кивает. Да, в этом смысле он уехал сразу после школы, встретив Таню. Студентка выпускного курса МАрхИ заставила позабыть комфортный заповедник московских матшкол. Ее подруги матерились, вслух обсуждали, кто с кем спал, и различали оттенки цветов, а не языки программирования. Ему тогда казалось – это настоящая жизнь. Сейчас и она закончилась; оказалось, Танин мир и мир пятой школы – равно ненастоящие, виртуальные: оба исчезли, словно их и не было никогда. Разве что Снежана немного напоминала Таниных подруг, но для Глеба она – словно тень на стекле, смутная и прозрачная. Видение за вуалью, черный лак в белесой паутине чулка.

– Мы все изменились, – говорит он.

– Да, – соглашается Оксана. – И, знаешь, я счастлива, что уехала. Познакомилась с Гэри, кучей других людей… я, кстати, никогда не любила матшкольных мальчиков.

– Да ты и математику никогда не любила, – говорит Глеб, – Для меня всегда было загадкой, как ты к нам вообще попала.

– Родители считали – хорошая школа, – пожимает плечами Оксана. – Ну, в общем, оказались правы. Но в математике я, конечно, ничего не смыслила. Я, наверное, единственная выпускница пятой школы, которая с треском пролетела на мехмате не по пятой графе, а по причине полного невежества.

Совпадение номера школы и графы "национальность" в советском паспорте всегда было темой шуток. Вспоминали, что одной из официальных причин погрома 1972 года называли "однородный национальный и классовый состав учителей и учащихся". Можно сказать, объект гордости пятишкольников: они свысока смотрели на выпускников 97-ой, называвших себя "девяностосемитами". Говорили, что известный анекдот ("Как ваша фамилия?" – "Рабинович". – "Я вижу, что вы рабинович, я спрашиваю вашу фамилию"), – реальный разговор одного учителя с новой ученицей.

Впрочем, когда в пятой школе учился Глеб, это было только легендой: евреев в классе было, конечно, много, но никак не больше трети – даже если учитывать дробные доли. Одноклассники любили считать – и потому каждый выпускник отлично помнил, сколько у кого еврейской крови: у Вольфсона – четверть, у Абрамова – половина. Глеб всегда говорил, что у него – четверть, но уже после школы выяснил, что в действительности – ни капли, и его бабушка, Наталья Исааковна, на самом деле была из староверов.