– Ада, – подсказывает Глеб. Емеля любил петь старое КСП, бывшее еще до Мирзаяна и Лореса.

– Вот оно! – радуется Ося. – Жена из ада. Такое случайно не бывает!

– Так почему он вернуться не мог? – спрашивает Глеб. Сейчас, больше чем когда-либо, он уверен: вернуться нельзя никуда и никогда.

– Потому что это песня про солярную магию! Она же солнышко лесное, потому что он ее вызывает солярным ритуалом! Она типа суккуба и может появляться только в одном месте. И мы знаем, в каком: ручей у янтарной сосны плюс кусочек огня. И, вероятно, только в какой-нибудь правильный день.

– В какой? – машинально спрашивает Глеб.

– Мы знаем, в какой, – радостно говорит Ося – ответ явно пришел ему в голову только что: – В летнее солнцестояние. Двадцать второго июня ровно в четыре часа.

– Круто, – потрясенно говорит Бен, а Глеб возвращается в комнату, недослушав Осину речь: мол, именно поэтому его, Осю, и огорчает переориентация Бена на современную попсу.

Диск кончается, Ник Кейв поет "Death is Not the End". Глеб вспоминает письмо Чака с того света и подходит к окну. Городское солнце проглядывает между облаков. Облака плывут никуда. Ни памятью, ни воспоминанием, ни строчкой из Галича. Просто – сгущенными парами, серыми клочками по синему небу, фрактальными образованиями, тучками небесными, вечными странниками, без изгнания и родины, без прошлого и будущего, без песен и стихов. Глеб смотрит в окно, а за его спиной танцуют, пьют водку, ждут фотографа, обсуждают, где взять денег на журнал. Можно размещать рекламу, можно делать новости для внешних заказчиков, можно продавать статьи в другие издания.

– А еще, – говорит Андрей, – можно устраивать онлайн пресс-конференции.

– Это будет круто, – кивает Бен. – Алену Апину позовем или даже Аллу Пугачеву.

– Проще все-таки начать с Пригова, – говорит Шаневич, – а потом, скажем, "АукцЫон".

– Или Пелевина, – говорит Андрей, и Глеб, не оборачиваясь, одними губами добавляет: и Тарантино.

Глеб вернулся в офис. В ящике лежал ответ Вольфсона: Валерка проснулся и писал, что может сейчас встретиться на IRC. Глеб быстро создал канал и отмылил название Вольфсону.

– Ты ничего не слышал про Маринку Царёву? – спросил Глеб.

– Нет. А что, она в наших краях?

– Да нет, судя по всему – в Москве.

– А ее что, кто-то видел после школы? Я думаю, она давно уже свинтила куда-нибудь, как все нормальные люди.

Глеб подумал: Вольфсон никогда не считал нужным скрывать, как относится к собеседникам. Как все нормальные люди.

– Оксана говорила: Емеля встретил ее незадолго до смерти, – ответил он.

– Это не довод. Мало ли, где он ее видел. Может, она ему приснилась. Теперь же не спросишь.

– Ты прав, – ответил Глеб и подумал, что список вопросов, которые уже некому задать, все растет. Впрочем, кое в чем мог помочь Вольфсон.

– Я тут вспоминал наш десятый класс, – написал Глеб. – И вот решил тебя спросить. Что это за история была, когда тебя забрали? Вы тогда так конспирировались, что я ни хуя не понял, о чем речь.

– Да так, хрень какая-то детская, – ответил Вольфсон. – Мамаша Чака наябедничала директрисе, а та с перепугу позвонила в гебуху. Я уж не помню, чего мне шили.

Глеб разозлился и выстучал на клавиатуре:

– Кончай выебываться. Теперь об этом можно рассказать.

Последняя фраза – название книжки, написанной американскими физиками, которые конструировали, кажется, атомную бомбу или что-то в этом духе. Вышедшая еще в советское время, она все время вспоминалась Глебу во время гласности. Название почему-то казалось грустным: как правило, если о чем-то можно рассказывать, уже не имеет смысла это делать.

– Ну, если тебе так надо, – ответил Вольфсон, – пожалуйста. Хотя я уже плохо помню. Одним словом, я изучал нацисткую мифологию. Был человек, я называл его Учителем, и у него дома было что-то вроде кружка. Началось все с какого-то ксерокса из "Вопросов философии", с фрагментом из книжки каких-то французов… что-то вроде "Заря магии", не помню уже сейчас. А потом Учитель принес полный Самиздатовский перевод.

Глеб быстро перешел в "Нетскейп" и в "Рамблере" набрал в поисковой строке "заря магии". Вылезло девять ссылок – все в меру бессмысленные. По крайней мере, никакого отношения к нацистской мифологии.

– Короче, мы изучали тайную историю нацизма. Секретные ордера, настоящий смысл СС и так далее. Оказалось, что фашисты во многом были правы. Взять хотя бы евгенику: если не заботиться об улучшении генофонда, человечество вымрет. Я, конечно, не имею в виду методы, только общую идею. Короче, для меня как для еврея было очень важно, что не все так линейно, как мне в школе говорили.

– Вероятно, – ответил Глеб, – это были наши, евразийские фашисты.

– В каком смысле – евразийские? – удивился Вольфсон. – А разве африканские бывают? Не считая, конечно, черных пантер.

Глеб изобразил из скобки и двоеточия смайлик – мол, я пошутил, – а Вольфсон продолжал:

– Честно говоря, я все забыл уже. Были какие-то штуки, которые мне очень нравились. Скажем, что война началась 22 июня: не потому, что самая короткая ночь, и удобнее напасть, как нас учили. Наоборот: это самый длинный день в году, и астрологи предсказали Гитлеру удачу. Мол, немцы – солнечная нация, а славяне – холодная, потому в этот день и надо начать.