Шрифт:
Он улыбнулся ей прямо в лицо, оглядывая ее медленно и жадно. Карл никогда не смотрел на нее так. Его глаза никогда не были темны от желания; томление никогда не переполняло ее от одного взгляда на его лицо.
– Не надо, – прошептала она, кровь прилила к голове.
– Не надо? Смотреть на тебя? – его глаза встретились с ее. – Я хочу глядеть на тебя, Принцесса. Ты самая прекрасная женщина на свете!
– Нет, – она прикрыла руками грудь. – Тревис. Я… я…
Смущена. Она была смущена. Осознание ее смущения удивило его, но он знал, что не ошибся. Он давно не встречал женщину, которая делала бы что-либо иное, чем прихорашивалась, под восхищенным мужским взглядом, но сейчас он видел смущение. Алекс покраснела, уставившись в пол.
– Принцесса, – он бережно прикоснулся к ее подбородку. – Ты прекрасна! Я счастливейший человек в мире, потому что могу видеть тебя такой.
– Правда? – Алекс недоверчиво улыбнулась.
Неужели она не слышит этого ежедневно? Или она напрашивается на комплименты? Столь прелестная женщина должна сознавать свою привлекательность.
– Да. Правда.
Она снова улыбнулась; тени под глазами стали бледнее, но в линии рта все еще таилось сомнение. Внезапно он вспомнил, как она откликалась на его ласки и поцелуи, как кричала от наслаждения…
Тревис сказал себе, что нелепо предполагать, будто бы Александра Торп может найти что-то новое в объятиях мужчины. Он приблизился к ней вплотную, желая ее с силой, которую не уменьшили часы их недавних занятий любовью, представляя, как возьмет ее в душе, под хлещущими струями воды. И он сделает это… но не теперь.
– Тревис? – сказала Алекс, когда он подхватил ее в свои объятия.
Он закрыл ей рот поцелуем.
– Позволь мне показать тебе, как прекрасна ты на самом деле, Принцесса, – пробормотал он, неся ее обратно в постель, осыпая поцелуями, впитывая каждый вздох и стон.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Счастье мимолетно.
Алекс знала это всегда. И никогда оно не испарялось так быстро, как сейчас, после их с Тревисом занятий любовью.
Ее сердцебиение замедлилось. Радость сменилась отчаянием, отчаяние – отвращением.
Она только что была невероятно близка с человеком, которого даже не знала. Что в этом хорошего?
Да, Тревис мог заставить ее многое почувствовать. Его прикосновения… в них было все, о чем можно мечтать. Страстные, но нежные. Жаждущие, но и дающие. Возбуждающие. Да, превыше всего прочего, возбуждающие.
Но человек, в объятиях которого она находилась, – не ее любовник. Это ее покупка. Приобретение. Вот в чем уродливая правда.
Как? Как она могла так поступить? Она знала, что в век всеобщей распущенности она похожа на музейный экспонат. В брачную постель она попала девственницей, жаждущей познать все радости страсти, о которой читала в книгах. Вместо этого она обнаружила, что секс не доставляет ей никакого удовольствия. Не больно, не обязательно неприятно. Просто она ожидала экстаза и ничего не получила. Иногда – и она чувствовала себя из-за этого виноватой, – иногда, когда Карл поднимался над ней, она ловила себя на том, что думает о домашних делах. Алекс подавила унылый вздох.
И все же она кричала в руках Тревиса. Не думала ни о чем больше, только о том, что он, делает, о его руках и губах, о его мускулистом теле, о медленном, опьяняющем жаре его поцелуев.
Почему? Как такое могло случиться? Не сошла ли она с ума? Она ведь очень разборчивая женщина. Она всегда гордилась собственным самоконтролем. Никогда она не поступала опрометчиво, подчиняясь импульсу, в особенности там, где дело касалось мужчин. И все же она пошла на этот аукцион, купила незнакомца и позволила ему, позволила… Просто немыслимо.
Подруги постоянно издевались над ее пуританским поведением, когда пытались с кем-то познакомить Алекс.
«Ради бога, Алекс, – говорили они, – это просто ни к чему не обязывающее свидание».
Она улыбалась, говорила «да, знаю…» и потом спрашивала, что он за человек. Какие у него интересы, хобби? Кто его друзья? Где он живет? К тому времени, когда она усаживалась с кем-то за стол, он уже был для нее практически хорошим знакомым.
Мужчина, лежавший сейчас рядом с ней, в постели со смятыми простынями, пахнущими сексом, не был старым другом. Он был загадкой. Она понятия не имела, кто его друзья или какие у него любимые развлечения. Он мог быть кем угодно – продавцом подержанных автомобилей или врачом. Может, он и вправду ковбой. Этот акцент, появляющийся и исчезающий по его прихоти. И поза, явно говорящая: «Меня лучше не трогать». Единственное, что можно сказать определенно, – он хорош собой. Но разве это оправдание?