Девушка наблюдала, как Триция наносила краску из ламповой сажи на свои рыжие брови. Аккуратно выщипанная, изящная дуга бровей придавала ее тонкому лицу выражение постоянного удивления, но столь искреннего и естественного, сколь искусным было использование ею косметики. «Мое лицо – это холст, – любила говорить она Пруденс. – Мой долг – сделать из него незабываемое произведение искусства». Глядя на преображенное лицо тети, Пруденс соглашалась, что оно действительно было произведением искусства. Хотя Триция и использовала краски больше, чем Микеланджело, все же это делалось настолько осторожно и неуловимо, что она никогда не выглядела вульгарно, несмотря на модную в лондонских салонах аристократическую бледность.

– Знаешь, моя дорогая Пруденс, – сказала Триция, накладывая карминную краску на губы, – сегодня самый важный день в моей жизни.

– А я думала, что самый важный день в вашей жизни был, когда вы выходили замуж за виконта.

Тетя тяжело вздохнула.

– Ах, да, бедняжка Густав.

– Густав был немецким принцем, – напомнила ей Пруденс. – Виконта звали Бернаром.

Триция на мгновение растерялась, руки, застегивающие кружевной воротничок едва заметно дрогнули. Пруденс представила, как она мысленно загибает пальцы, подсчитывая количество своих бывших мужей.

Триция вскинула руки.

– Густав. Бернар. Какая разница? Прошлое, каким бы милым оно не было, есть прошлое. Сегодня мы встречаем моего нового жениха. – Она взяла Пруденс за подбородок своей мягкой белой рукой. – Он с нетерпением ждет встречи с тобой. Я заверила его, что ты не будешь нам в тягость после того, как мы поженимся. Я рассказала ему, как мой бедный Густав обожал тебя.

– Вы, должно быть, имели в виду бедного Бернара? Густава уже не было в живых, когда я переехала к вам. А Рутчер вовсе не обожал меня. Он просто терпел меня, потому что я вела счета и все домашнее хозяйство. Это Бернар обожал меня.

Триция склонилась к племяннице, коснувшись щекой ее щеки и слегка сжав плечи, всем своим видом показывая, что с удовольствием поцеловала бы ее, если бы этот поцелуй не повредил ее макияж.

– Я обожаю тебя. Ты так же дорога мне и надежна, как мой Борис.

Пруденс нахмурилась. Сравнение со слюнявым и безмозглым датским догом было, в лучшем случае, сомнительным комплиментом.

Триция прищелкнула языком.

– Ну-ну, дорогая, перестань гримасничать. Ты от этого не становишься привлекательнее.

Стук колес кареты о булыжную подъездную дорожку привел Трицию в состояние безумной активности.

– О, Боже! Это он! – Она набросила на плечи кашемировую накидку. – Почему бы тебе не припудрить эту твою… шевелюру? И поправь эти ужасные очки. Ты хочешь, чтобы он увидел, как ты щуришься?

Не дожидаясь ответа Пруденс, Триция вложила надушенную розочку себе за корсаж и выплыла из комнаты, приподнимая шуршащие юбки и открывая взору крошечные бантики на изящных туфельках.

Пруденс осталась сидеть, мрачно обозревая ряд безликих подставок для париков. Наконец, тяжело вздохнув, она поднялась. Девушка не могла выйти из депрессии, в которой находилась с той самой ночи, когда осмелилась перейти шотландскую границу в поисках котенка, словно тогда она переступила какую-то неведомую, запретную черту в своей собственной жизни. И дорога, лежащая перед ней, была невыносимо длинной, серой и безрадостной. Ее взгляд скользнул к окну, где из зарослей жимолости, вьющейся по оконной решетке, слышалось пение дрозда.

У окна четыре позолоченных херувима удерживали в пухлых ручках массивное трюмо. Пруденс печально смотрела на свое невзрачное отражение, и ей казалось, что их блестящие мордашки насмехаются над ней. Девушка стряхнула пудру со своей поплиновой юбки и приготовилась встретиться с очередным поклонником своей тети.

За семь лет, которые Пруденс провела в «Липовой аллее», она привыкла к нескончаемому параду престарелых герцогов и свергнутых принцев. У всех них были три отличительные черты: они были иностранцами, богатыми и преимущественно немощными. Триция тоже твердо следовала своим правилам: она никогда дважды не выходила замуж за мужчин из одной и той же страны. При этом она накопила солидное состояние и приобрела длинный перечень титулов: графиня, виконтесса, австрийская баронесса…

Если тетя предпочитала верить, что она выходит замуж по любви, то кто такая Пруденс, чтобы разубеждать ее в этом? Пожилые джентльмены уносили с собой в могилу воспоминания о счастливых днях, проведенных в объятиях нежно-любящей, красивой и молодой жены. Большинство из них были слишком близоруки, чтобы замечать вереницу любовников Триции. Пруденс оставалось надеяться, что этот был в состоянии ходить и не нес чепуху.

Девушка заправила в узел выбившуюся прядь волос и вызывающим жестом поправила очки.

– Идем, Пруденс. – Она присела в реверансе перед своим отражением. – Ты должна познакомиться со своим дядей. Я не сомневаюсь, что он будет просто обожать тебя.

Пруденс вышла на крыльцо. Послеобеденное солнце заливало подстриженную лужайку перед домом. Мимо нее прогрохотала карета, направлявшаяся к распахнутым воротам конюшни. Борис, хрипло лая, выплясывал возле колес. Кучер в приветствии приподнял перед девушкой свою широкополую шляпу. Пруденс прикрыла рукой глаза от слепящего солнца и огляделась в поисках тети.