— У-увозить меня против воли — это вовсе не то, что надо! — заметила она неестественно писклявым голосом, потому что никогда раньше не ездила верхом ни на одном животном резвее старой цирковой клячи, и потому очень испугалась.

— Самое меньшее, что я могу сделать, — это проследить, чтобы вы благополучно добрались до дома, — возразил Риви, быстро ущипнув ее за мочку уха, от чего по всему ее телу пробежала восхитительная дрожь. — После того, как прошлой ночью делал с вами все, что хотел.

Мэгги крепче вцепилась в гриву и снова зажмурилась, когда огромный конь пустился галопом.

— А потом еще, — продолжал Риви, как будто они сидели в кресле-качалке, а не верхом на ужасающе сильном жеребце, — и этим утром.

К своей радости, и в то же время с тревогой, Мэгги заметила, что дом Риви оказался поблизости, хотя это был и не тот дом, который она заприметила раньше. Это было просторное здание из красного кирпича с застекленным крыльцом, и веерообразным окном над дверью. Во дворе росли цветы и ухоженный кустарник, и при других обстоятельствах Мэгги была бы очарована.

Риви спрыгнул с седла и снял Мэгги, и пока она с недовольным видом отряхивала юбки, пытаясь придать себе приличный вид, прибежали две маленькие чернокожие девочки, восхищенно глядя на Риви и широко, до ушей улыбаясь.

— Добродетель и Милосердие, — шепотом сообщил Риви.

— Кто? — спросила Мэгги.

Риви не потрудился повторить необычные имена девочек.

— Их родители подпали под влияние кое-каких английских миссионеров, — добавил он. — Всякий раз, когда приезжаю в Парамату, они ходят за мной по пятам. Куда я, туда и они.

Как это обычно случалось при встрече с детьми, Мэгги была очарована. Забыв о собственном опасном положении, она улыбнулась красивым малышкам. Риви взял ее за руку и потащил по ступенькам к двери. Он оглянулся, как и Мэгги, и увидел, что его две поклонницы не отстают. Он тяжело вздохнул и открыл дверь.

— Конечно, — шутливо сказал он, — Добродетель и Милосердие будут преследовать меня до конца моих дней.

Не успел Риви открыть дверь, как ему в объятия с радостным воплем «Папа!» бросилась маленькая девочка, та самая, которую Мэгги видела в Сиднее играющей на лужайке. Привязанность Риви к ребенку была очевидна. Он крепко обнял ее, а она непримиримо-изучающе смотрела на Мэгги через его широкое плечо своими сине-зелеными глазами.

Риви слегка повернулся в просторном, хорошо освещенном коридоре и сказал:

— Мэгги, это Элизабет.

Мэгги автоматически протянула ей руку. С минуту Элизабет просто смотрела в лицо Мэгги, не торопясь расцепить руки, обнимавшие шею Риви. И хотя в мире взрослых это назвали бы снобизмом, в манере ребенка не было никакого недружелюбия.

— Привет, Элизабет, — вежливо сказала Мэгги, искренне улыбаясь.

— Она редко разговаривает, — заметил Риви, когда они пришли в огромную гостиную, и молчание, по его мнению, крайне затянулось. Он опустил Элизабет на ноги, и она убежала.

— Единственное, что она постоянно произносит, это «папа».

Мэгги была так задумчива, что почти не заметила неброской элегантности обстановки.

— Но ей, должно быть, уже четыре, по крайней мере…

Риви бесцеремонно сделал Мэгги знак садиться, а когда она опустилась в кресло у массивного каменного камина, вышел из комнаты. Он вернулся, неся в руке стакан какой-то жидкости янтарного цвета. Мэгги не решилась взглянуть на часы в открытую, но выгнула бровь: еще было слишком рано для спиртного.

Риви усмехнулся, заметив ее реакцию, и сел в кресло напротив.

— Я подумал, что ты предпочтешь чай этому типу освежающего, — сказал он, и не успела Мэгги согласиться с тем, что она действительно предпочла бы чай, как в комнату вошла негритянка с подносом в руках. Женщина поставила поднос на столик рядом с креслом Мэгги и, не сказав ни слова, даже не посмотрев ни на Риви, ни на его гостью, вышла из комнаты.

— Полагаю, мать Добродетели и Милосердия? — спросила Мэгги просто для поддержания разговора и размышляя, как следует вести себя в такой необычной ситуации.

— Полагаю, Кала имеет к ним какое-то отношение, — Риви улыбнулся, — хотя она им и не мать.

У аборигенов свой взгляд на родственные отношения.

Мэгги вытаращила глаза.

— Аборигены? Но мне казалось, что это дикари, скитающиеся вдали от городов…

— Многие именно таковы и есть, — спокойно уточнил Риви. — Есть кочевые племена, которые бросают все добро, снимаются с мест, стоит им только захотеть.

Прежде чем Мэгги успела ответить, в комнату, широко шагая, вошел низенький, лысеющий человек представительного вида. В руке он держал шляпу с круглыми полями. Выражение его маленьких, бесцветных глазок, когда он посмотрел на Мэгги, граничило с неодобрением. Риви, ничуть не смутившись, отставил в сторону стакан, и, взглянув на незнакомца еще раз, Мэгги поняла, чем вызвана такая любезность. На нем был воротничок священника. Риви встал и, сердечно кивнув, сказал: