— Ма, у меня их уже пять! — обернулся он к ней. — Скоро я построю город, да?

Он смешно картавил, и Тоня невольно улыбнулась — привычно, потому что ответная улыбка ему уже давно была ее, Тониной, частью, и благословляя эти свои привычности. Он не должен заподозрить, что ей плохо. И — уж тем более попять почему.

— Они все врут, — прошептала она. — Они когда-то и с папой наврали…

Мать хотела ей что-то сказать, но только вздохнула.

— Пойдем обедать, а уж потом все обсудим, — наконец проговорила она.

— Да нечего обсуждать! — отмахнулась Тоня. — Я сама пойду к этой даме. И пусть она мне докажет, что Пашка…

Она остановилась. Тревожно посмотрела на сынишку — он, услышав свое имя, приподнял голову и смотрел на нее немного изумленно. Что про него должна там доказывать какая-то неведомая дама?

Тоня судорожно всхлипнула и, погладив сынишку по голове, пробормотала:

— Все в порядке, милый. Все в порядке…

Но чувство обиды на жизнь уже начинало овладевать ею — она почему-то вспомнила ту расфуфыренную даму, садящуюся в автомобиль. Подумала, что у этой дамы есть все для счастья, и — кто знает, может быть, именно она и есть тот самый врач, который пытается приговорить ее ребенка к смертной участи… А еще ей подумалось, что теперь врачи вообще никого не лечат, потому что не умеют или не хотят, они только диагнозы ставят и шантажируют — как это случилось с Тониным отцом, а потом, когда пациент умирает, никто как бы и не виноват…

И ей захотелось сесть на пол, по-детски уткнуться носом в коленки И — заплакать… Но ведь даже этой малости Тоня позволить себе не могла!

Это те, у кого есть ответственность только перед собой или вообще ее нет, могут позволить себе такую роскошь, как слабость.

Тонину же жизнь всегда сопровождало это самое чувство, оно сначала ее раздражало, а потом она к нему привыкла даже и успокоилась. В конце концов, каждому свое, у каждого свой крест и так далее, — смотри афоризмы, пословицы и другие мудрые изречения… Только иногда Тоне казалось, что она в конце концов рухнет под тяжестью этого креста, и — найдется ли кто-нибудь рядом, чтобы протянуть ей руку и помочь подняться? И еще — последнее время ей стало казаться, что она и не живет совсем, она просто тут с миссией находится, как раз вот с этой — ответственной…

Она смирилась. И не с таким смиряются! Но сейчас — ее переполняло чувство детской обиды. Вся. ее жизнь пробегала перед глазами — и только один вопрос рождался — за что, господи? Почему? Я ведь никогда ничего не делала совсем плохого, так — почему Пашка?

А если бы она была счастливой, ничего бы такого не случилось с ее ребенком… Откуда-то пришла эта мысль и застряла в голове, и Тоня снова почувствовала себя виноватой — теперь за то, что не сумела стать счастливой.

А Пашка не понимал, что происходит сейчас с мамой, и смотрел на нее немножко удивленно и выжидающе. Она собралась, улыбнулась, постаравшись, чтобы улыбка попала и в глаза, и сказала:

— Все в порядке. Мы сейчас будем читать про Винни, да?

Пашка обрадовался.

— Ты… останешься?

— Нет, — покачала Тоня головой. — Не получится. Завтра на работу…

Он вздохнул.

— Но я тебя скоро заберу, — поспешила она успокоить сына.

— Когда?

— Послезавтра.

— Он еще не выздоровеет, — вмешалась мать. — Да и тут ему лучше.

— Но мы не можем так долго находиться в разлуке! — по-взрослому воскликнул Пашка.

— Экий, — обиженно поджала губы мать. — С ней не можешь, а со мной — всегда пожалуйста! Разлучение возможно.

— Нет, ба, но… — Он замолчал, потом решительно сказал: — Прости. Я не подумал.

И Тоня вздохнула про себя, узнав в его взгляде то самое, что постоянно присутствовало и в ней.

То же самое.

Ответственность перед другими. За других.

От-вет-ствен-ность, будь она неладна.

«Ничего, маленький, — подумала она, открывая книжку, к которой испытывала нежность: эта книжка помнила еще ее, Тонино, детство. — Ничего. Мы ведь скоро уедем все вчетвером. В Ламерик. Там есть и озеро, и зеленый холм, и белый дом… По утрам там поют птицы. И врачи там добрые, даже если человек болен, они ему про это не говорят. Они лечат его молча, с добрым лицом, и глаза у них живые и теплые…»

Тоня знала, что это только недостижимые мечты, и все-таки успокоилась и смогла улыбнуться своему мальчику так, что ее спокойствие и сила передались ему тоже, и он улыбнулся ей в ответ.

Он все еще стоял, смотря на эту девицу — пытаясь понять самого себя, почему он не уходит?

Девица была простая, как яичный желток, все ее мысли и чаяния были напечатаны на лице крупными, плакатными, буквами. Собственно, им и места надо было мало.

«А та, другая? — усмехнулся он про себя. — Она-то чем лучше? Скажем так, Бог даровал ей внешность маленькой мадонны, но — там-то внутри что? Такая же пустота. Такое же узколобое стремление к „высокому положению“ или хотя бы к „материальному благополучию“.

И вообще — зачем он здесь? Хочет найти еще одну Лору? Да есть ли вообще в мире не-Лоры?

И Лора, скорее всего, совсем не худший вариант!

Он поймал ее взгляд — она смотрела на него с осторожным любопытством, как будто примеривалась — надо ли ей укусить или…

Ну да, сожрать. Этакая акулка.

Он невольно засмеялся.

Взгляд девы за прилавком стал жестче, глаза сузились — теперь она всем своим видом демонстрировала хладнокровное презрение. И этот ужасный фингал под глазом…