— Разве тебе плохо здесь?

— Мне хорошо здесь, я благодарен тебе за спасение, но… но, даже говоря эти слова, я думаю о том, кто я.

Он вдруг оторвал руку ото лба и радостно посмотрел на свою собеседницу.

— Вот здесь, пощупай, шероховатая полоса пересекает мой лоб.

Он встал перед ней на колени, и она с удовольствием пощупала. Энтони сжал ее пальцы в своей ладони так неожиданно сильно, что она невольно вскрикнула.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она.

— Ведь я молод, да?

— Да.

— Я хорошо сложен.

— Да. — Она нежно провела ладонью по его плечу.

— Нет, — вскочил Энтони с колен, — я не о том. Я хотел сказать, что у меня военная выправка. А это… — Он провел пальцами по лбу. — Это след от постоянного ношения треуголки.

— К чему ты клонишь?

— Я действительно сын океана — я моряк.

— Ну и что?

— И вероятнее всего, военный.

— Ну, ну.

— Судя по возрасту — молодой офицер.

— С чего ты решил, что ты именно офицер, может быть, ты простой рыбак? — раздраженно бросила фея.

— Нет, если бы я был простой матрос, у меня были бы огромные янтарные мозоли вот здесь. — Он потыкал пальцем правой руки в ладонь левой. — От постоянного общения с канатами. А если бы я был рыбак, руки у меня были бы в мелких порезах.

Белокурая красавица встала и приложила к лицу платок.

— Ты плачешь, почему?

— Нет, я не плачу.

— Ну скажи мне, как меня зовут, скажи. Я не требую, чтобы ты назвала свое собственное имя, если хочешь, храни его в тайне, но открой мне мое, мое!

Она медленно покачала головой из стороны в сторону, не отрывая платка от губ.

— Ведь я все узнаю сам, ведь и так уже о многом догадался. Я молодой английский офицер, по имени, по имени…

Тут Энтони стал медленно клониться на свою подушку и через несколько секунд уже мирно спал.

— Не может быть, не может быть, — тихо, сквозь мелкие быстрые слезы бормотала Аранта.

— Ты не веришь мне?

— Нет, Элен, я верю, верю!

— Тогда почему ты плачешь?

— Именно потому, что верю.

Элен обняла ее за плечи.

— Да, ты действительно очень любишь своего брата.

Аранта попыталась перестать плакать.

— Он всегда был у нас в семье самым лучшим, и мама, пока не умерла, и папа, и я, конечно, — все мы не могли на него нарадоваться. Он был красивый…

— И остался.

— И умный.

— Конечно.

— И великодушный.

— Тут мне нечего сказать.

— Он как ангел был, Элен. Там, в поместье, даже крестьянки приходили на него посмотреть и молились за него. Что с ним могло произойти?!

Сабина беспокойно завозилась на своем ложе.

— Любовь, — сказала Элен, вздыхая, — это огромная сила, и человек никогда не знает, какой она окажется для него — доброй или злой.

Аранта всхлипнула.

— Что же теперь делать?

— Не знаю, Аранта, не знаю. Я не могу полюбить твоего брата, хотя и сознаю, что я являюсь причиной его мучений. И не прошу тебя, чтобы ты пошла против него и помогла мне. Я рассказала тебе все, а ты поступай как знаешь.

— Я помолюсь святой Терезе, она вразумит меня.

Девушки поцеловались.

— А дон Франсиско? — осторожно спросила Элен.

— Он действительно очень плох, на него сильно подействовали твои слова.

— Это меня сильно огорчает.

— Я попытаюсь, я попытаюсь, Элен, рассказать ему все, но не знаю, перенесет ли он это.

— Я ни на чем не настаиваю. И даже не прошу, — грустно сказала Элен, — я так сама несчастна, что не желаю быть причиной чьих бы то ни было несчастий.

Аранта ушла, всхлипывая, грустно улыбнувшись пленнице на прощание.

Целый день прошел в томительном для Элен ожидании. Но даже это ожидание было лучше прежней безысходности. Она не притворялась, говоря, что ей жаль отца Аранты, она мысленно ставила себя на место маленькой испанки и лишь тяжело вздыхала. К столу она не выходила, сказавшись больной.

К вечеру следующего дня к ней в комнату вошел дон Мануэль. Он был в черном бархатном, шитом золотой нитью мундире алькальда. Сняв шляпу, он церемонно поклонился своей гостье-пленнице. Сабина суетилась, придвигая кресло господину. Он проигнорировал ее усилия и уселся на банкетку, на которой совсем недавно происходили взаимные излияния двух девушек.