— Ренни, я хотел бы поблагодарить тебя за то, что ты хорошо тут управлялся со всеми делами в мое отсутствие. И за то, что позаботился о моей матери. Я поражен, как это тебе удалось переправить ее из Лондона и похоронить здесь, дома. Мне приходилось слышать, что вывоз покойников был запрещен и их предавали земле всех скопом в огромных братских могилах, не дожидаясь, пока об этом позаботятся родственники.

— Леди Хелена очень любила Уайлдвуд, милорд. Она приехала сюда в молодости, когда только вышла замуж, и… простите мне мою прямоту, именно она превратила старые руины, которые тут были, в настоящий дом, где можно жить.

Дант улыбнулся. В Уайлдвуде все любили Хелену.

— Она была замечательная женщина.

— Вот именно, милорд. И я не смог бы спокойно жить дальше, если бы не приложил все усилия к тому, чтобы похоронить ее здесь, дома.

— Но как же тебе удалось это сделать? Ренни печально наморщил лоб, дергая кончик своей бороды.

— Чума, милорд, всегда сваливается как снег на голову, а уходить не торопится. Когда из письма сестры, которая поехала вместе с вашей матерью в Лондон, я узнал о том, что в город пришла беда, было, как говорится, уже поздно. Пока письмо шло сюда, небольшая поначалу вспышка чумы превратилась уже в настоящую эпидемию. После получения того письма я со дня на день ждал возвращения в Уайлдвуд леди Хелены. Но прошло еще несколько недель, и я стал беспокоиться. Когда же до меня дошли сведения о том, что король и двор оставили Уайтхолл и перебрались в Хэмптон-Корт, я понял, что дела плохи. И когда я уже начал собирать вещи, чтобы ехать в Лондон самому, пришло второе письмо. Ренни еще больше нахмурился.

— Сестра писала, что ваша мать осталась в городе из-за мисс Несты, у которой появились симптомы болезни. Леди Хелена отказалась бросить ее. А ведь мне известно, что многие господа избавлялись от своих слуг при первых же признаках заражения. Их просто вышвыривали на улицу, и они оставались совершенно без средств к существованию.

Дант нахмурился.

— Я не знал об этом.

— А другие бежали из города в загородные имения, бросая на произвол судьбы свою прислугу, которая была лишена возможности самостоятельно выехать из Лондона. Городские ворота строго охранялись, и, чтобы пересечь их, требовалась справка о том, что ты здоров, подписанная лично лорд-мэром сэром Джоном Лоуренсом. Сестра писала, что она сильно обеспокоена за вашу мать, поскольку у нее самой в последние дни, похоже, появились симптомы…

Дант закрыл глаза. Прошел уже год, а он все не мог простить себе, что его не было рядом. Он преспокойно сидел во Франции, а мать осталась одна, лицом к лицу со страшным мором… А ведь он нес за нее ответственность. Как сын, он просто обязан был позаботиться о ней, но…

— Прошу прощения, милорд, — проговорил Ренни. — Наверное, не стоило мне это говорить.

Дант открыл глаза, зная, что должен выслушать своего управляющего до конца. Иначе он не сможет спокойно жить дальше.

— Ничего, Ренни. Прошу тебя, продолжай.

— Не знаю, будет ли вам от этого хоть сколько-нибудь легче, милорд, но леди Хелене не пришлось страдать так, как многим другим людям. Она обращалась за помощью к аптекарю Богхарсту. О, это смелый человек, милорд! Он нарочно остался в городе, чтобы ухаживать за больными. И надо сказать, что его снадобья многим спасли жизнь. Когда я приехал, мне было нелегко пересечь черту города. Охранники считали меня сумасшедшим. Действительно, со стороны мое поведение выглядело странным. Все вроде бы стремились сбежать из Лондона, а я, наоборот, пытался пройти в него. Наконец меня согласились впустить, но предупредили, что обратно уже не выпустят.

Дант поднял на него глаза:

— Зачем ты туда поехал, Ренни?

— Я не мог бросить леди Хелену. Совесть не позволяла. Я был уверен, что вы на моем месте поступили бы точно так же, если бы были тогда здесь.

— Это верно, Ренни, но ведь она мне мать. Ты же не связан с ней кровными узами.

— Некоторые узы, милорд, бывают порой сильнее кровных. Я и мои родственники служили верой и правдой вашему отцу и матери в течение трех десятков лет. Леди Хелена была очень доброй хозяйкой.

Ренни помолчал, вспоминая далекие счастливые времена, когда не было гражданских войн, не было ни Кромвеля, ни чумы. Как легко и беззаботно жилось тогда, казалось, вся жизнь была наполнена радостью, смехом и светлыми надеждами на будущее.

— Я заметил, что множество домов было помечено Божьей меткой, то есть красным крестом. Тогда в Лондоне действовали очень строгие правила. Если выяснялось, что кто-нибудь из членов семьи болен, на доме тут же ставился крест и всем его обитателям запрещалось выходить за ворота в течение сорока дней. Если заболевал кто-нибудь еще, назначались еще сорок дней карантина. Говорят, что были несчастные, которые по нескольку месяцев безвылазно просидели в четырех стенах. Но на дверях вашего дома я не заметил Божьей метки. И вообще в доме стояла такая тишина, что я решил было, что леди Хелена все-таки покинула город.

— Но этого не случилось…

Ренни кивнул:

— Сестра быстро впустила меня и тут же заперла дверь на засов. Она рассказала, что кое-кто из зараженных, обезумев от горя и страха, с некоторых пор стал стучаться в дома еще здоровых людей, требуя денег. В противном случае они грозили забраться в дом и перезаразить всех его обитателей. И защититься от них было нечем.

— Я сталкивался с чем-то подобным во время войны. Отчаяние порой заставляет человека пасть очень низко.

Ренни еще раз точно так же кивнул