Одним прыжком Торн перемахнул через стол и бросился на Бернарда, но Бойс и двое других схватили его и оттащили назад.

— Я хочу услышать, как она завоет от боли и будет молить о пощаде! — с истерическим хохотом закричал Бернард. — Вот зачем мне это нужно, ты понял?

Три пары мощных рук крепко держали Торна.

— Она хотела сделать из меня дурака! — Голос Бернарда сорвался на визг. — И ты тоже, — прошипел он, подходя к Торну. — Но теперь ты узнаешь, что со мной не так просто разделаться. Я надеюсь, ты не уедешь из Англии. Я хочу отправить на костер и тебя. Ведь это самая мучительная смерть, не так ли? И смею заметить, самое чудесное зрелище. Выведи его отсюда, — он обратился к Бойсу, — за подъемным мостом можешь вернуть ему оружие.

Стражник распахнул дверь тесной, лишенной окон темницы.

— Пора, миледи.

— Подождите, я почти готова, — ответила Мартина.

Она перевязала куском простой бечевки туго заплетенную косу, натянула на голову белый полотняный чепец, который ей дали здесь, оставив его концы незавязанными. Длинная серая роба, как мешок, свободно висела на ее исхудалых плечах. Все время, проведенное в заключении, ей давали только по куску черного хлеба в день. Она знала, что прошел месяц, потому что охранники всегда отвечали, какое было число, если она спрашивала. Сегодня, в первый день суда над ней, было второе июня.

Ее одели почти так же, как одевали девочек в обители Святой Терезы, — в смиренное платье послушницы. Так было лучше. Это больше подходило к нужному ей теперь выражению раскаяния, которое еще недавно было бы полным притворством, но сейчас стало уже почти настоящим. Кое-что изменилось в ней за этот долгий тяжелый месяц непрерывных допросов, голода, бессонницы и мыслей не только об адском пламени, но и о пламени позорного костра. Она научилась молиться. Не изображать, потому что так надо делать, когда на тебя смотрят, но изо всех сил собрать всю веру в душе, может быть, и не так, как должно, и просить Бога о том, чтобы он указал ей путь к спасению.

— Это необходимо? — спросила она, когда стражник взял ее руки, чтобы связать их спереди.

— Такой приказ, миледи, — ответил он и пропустил ее вперед, в первый раз за все время заточения выводя из темницы. Еще несколько стражников окружили ее и повели по темным каменным коридорам аббатства Бэттл в зал, где должен был состояться суд.

В просторном помещении Мартина увидела не менее дюжины вооруженных стражников по сторонам и на скамейках, стоящих по периметру, и множество людей, которые смотрели на нее. Мартина зажмурила глаза, ослепленная яркими лучами утреннего солнца, которого так не хватало в ее каменном мешке.

Стражники оттеснили ее вперед, и чьи-то руки усадили на жесткий, узкий стул посередине зала.

Ее сиденье оказалось в самом центре солнечного столба, солнце било в глаза так сильно, что поначалу Мартина ничего не могла видеть. Она подняла связанные руки, чтобы прикрыть лицо от слепящего света. И тут же услышала окрик: «Опустите руки!» Она повиновалась. Еще какие-то голоса отдавались гулом в ушах. Зачитали обвинения, теперь уже хорошо ей знакомые. Мартина не могла сосредоточиться на том, что еще говорилось, стараясь притерпеться к немилосердно яркому солнцу.

Наконец она стала различать окружающие предметы. Скамьи для публики находились большей частью у нее за спиной. Прямо напротив, на возвышении в дальнем конце зала, под балдахином размещался трон более роскошный, чем трон королевы Алиеноры, покрытый пологом из алого шелка, а на троне восседал тучный епископ Ламбертский. Самоцветные камни в перстнях вспыхивали при каждом жесте его коротких мясистых рук. Над его головой на стене сияло украшенное изысканными орнаментами и драгоценной позолотой распятие.

По правую руку от епископа писарь царапал пером по маленькой дощечке вроде той, на которой сама Мартина когда-то писала в монастыре Святого Дунстана. По левую руку на длинной скамье сидели судьи, в своих черных одеяниях очень похожие на стаю воронов, рассевшихся в ряд на ветке. Один из них поднялся и приблизился к ней. Это был отец Саймон.

— Леди Фальконер…

— Я слушаю, отец Саймон.

— Миледи баронесса, — резким тоном заговорил епископ. — Вы должны отвечать ясно и по существу дела. Вы поняли меня?

— Да, милорд епископ.

«Если покорность может спасти от костра, выжми из себя свою гордость и будь покорной. — Ее тело было натянуто как струна, все чувства напряжены. — Нельзя допустить ошибки, надо говорить только то, что убедит епископа в моей невиновности».

— Продолжайте, святой отец, — сказал епископ Ламбертский, кивнув писарю, который обмакнул перо в чернила.

— Миледи, — начал отец Саймон, — как давно вы получили соответствующего вам демона, обычно принимающего облик кота?