— Да, Боже, будь к ним милостив, — задумчиво пробормотал Райнульф.

— Вассалы барона Ансо вооружились и рыщут теперь по всей округе, — продолжал Торн. — Они очень уважали его, ведь он был сильным и справедливым сюзереном, а леди Айлентину они просто боготворили. К тому же она была на сносях, так что убив ее, разбойники убили и наследника.

Мартина повернулась и хотела что-то сказать, но передумала и опять отвернулась, глядя прямо перед собой. Торну удалось на секунду перехватить ее взгляд — и в глубине ее глаз он увидел такую всепоглощающую скорбь, что у него сперло дыхание.

Торн сам себе поражался. Он чувствовал, что эта надменная и подчеркнуто отстраненная баронская дочка притягивает его к себе. Вот она сидит в седле, прямая и бесчувственная в своей монашеской одежде, но глаза… Ее глаза, глубокие и неисчерпаемые, как лесные озера, завораживали его.

Он внутренне встряхнулся, сбрасывая с себя это наваждение. Не стоит уделять в своей голове столько места мыслям об этой Мартине Руанской. Ведь для него она всего лишь ценный товар, на который он может выменять… свое будущее. И она нужна ему только в этом качестве, вернее, не ему, а Эдмонду Харфордскому, за которого ее необходимо выдать, потому что тогда Торн наконец получит свое вознаграждение — землю. Землю, которой он добивается вот уже десять лет, которую давно заслужил своей преданностью и верной службой барону. И видит Бог, он наконец получит ее.

Как только они выбрались из леса, едущий во главе отряда всадник вложил свой меч обратно в ножны. Остальные сделали то же самое. Мартина ощутила, что сидит в седле напряженно, неестественно выпрямившись.

— Можешь расслабиться, опасность миновала, — подбодрил ее брат.

Мартина улыбнулась ему в ответ и почувствовала, как с улыбкой растаяло напряжение, и она действительно расслабилась.

В лесу было сыро и прохладно, но теперь она согрелась под теплыми солнечными лучами, и тяжелый плащ стал не нужен. Она сняла его и перекинула через руку.

Путники скакали на запад через редкие рощицы и убранные поля, а выехав на широкую дорогу, двинулись по ней на север. Отряд перестроился, и теперь Торн со своим слугой скакали впереди Мартины и Райнульфа, а остальные — далеко позади.

— Как ты думаешь, сэр Эдмонд умеет читать? — воспользовавшись возможностью поговорить без посторонних, спросила Мартина.

— Нет, — сказал Райнульф. — Иначе Торн обязательно упомянул бы об этом в письме.

Мартина разочарованно простонала, и он улыбнулся, глядя на нее с легким укором.

— Видишь ли, ты провела этот год в обществе моих парижских друзей-филологов, а предыдущие семь лет — в монастыре Святой Терезы, и поэтому тебе кажется, что умение читать нечто само собой разумеющееся. Однако это далеко не так: большинство людей не умеют ни читать, ни писать.

— Но Торн же умеет! А он, между прочим, сакс.

— Верно, умеет. Потому, что это я его научил.

— Ты?! Когда же ты успел?! А, понятно, во время крестового похода, не так ли?

Райнульф утвердительно кивнул.

— Мы просидели вместе целый год, закованные в кандалы, в душном и зловонном подземелье. Надо было чем-то занять свой рассудок, чтобы не сойти с ума.

Он понизил голос. В его глазах Мартина заметила отблеск воспоминаний о чем-то далеком, тяжелом и незабываемом.

— Ты никогда раньше не говорил об этом, — сказала она.

— Мне просто было стыдно. — Он уставился в пространство невидящим взором.

— Ты стыдишься того, что попал в плен?

— Нет, вовсе не этого. На все воля Божья. Я стыжусь тех дел, которые творил до плена. Я стыжусь, что убивал людей.

— Но это же были враги. Неверные.

— Это были просто люди, — резко возразил Райнульф. — Такие же люди, как ты и я, которые тоже слепо верили, что сражаются за правое дело.

— Но ты ведь воевал за веру, во имя Господа нашего Иисуса Христа. Твоя борьба была священна, — настаивала она.

Он горько усмехнулся:

— И я так считал. Я был наивен и легковерен. Как и все те, кто был с нами. А в действительности мы сражались и гибли тысячами не за святую веру, а за богатство и власть, за обладание прибыльными торговыми путями на Восток. И этот поход не дал мне ничего хорошего, не считая того, что я познакомился с Торном, находясь в турецком плену.

— Выходит, из всех крестоносцев только вы двое попали в плен к мусульманам?

— Что ты! Конечно, нет — нас там было несколько десятков. То есть вначале было… — Райнульф сделал паузу и Мартина поняла, что он колеблется, решая, стоит ли рассказывать ей о том, что он сам хотел бы забыть навсегда. — В основном это были французские крестьяне, — наконец сказал он, — попадались и немцы. Торн был единственный англичанин среди нас. Ведь это был не английский, а французский крестовый поход и к нему присоединились лишь самые ревностные и отчаянные из англичан. Он был еще очень молод — лет семнадцати, — но более искусного стрелка из лука я в жизни не встречал. Не каждый воин сумеет хотя бы просто натянуть тетиву длинного боевого лука, для этого надо обладать немалой физической силой, а Торн уже тогда выделялся среди всех своими внушительными размерами. Он почти не говорил по-французски, а я не был силен в английском, но, несмотря на это, мы подружились. Надо признаться, мне повезло обрести в этой мрачной дыре настоящего друга, и тем более такого, который ухитрился остаться в живых. Ведь люди там мерли как мухи. Каждую неделю вместе с нечистотами из каземата убирали несколько трупов.