— Мне не придется ничего искать в других местах, если вы всегда будете столь же страстны, милорд, — промолвила Эльвина, отвечая на его восхищенный стон.

— Ты — норовистая лошадка, но скоро я уломаю тебя и приучу к своему седлу.

С этими словами Филипп во второй раз накрыл Эльвину своим телом.

— Мне кажется, После того, что произошло между нами, ты можешь называть меня по имени. Меня зовут Филипп, мне было бы приятно услышать, как ты произносишь мое имя.

— Филипп, — медленно проговорила Эльвина, словно пробуя слово на вкус. Вот уже много лет на английском престоле не было англичан и придворные все сплошь говорили по-французски, так что Эльвина ничего не имела против того, что избранник ее нормандских кровей. С удовольствием она еще раз произнесла его имя: — Филипп, сделай, чтобы я любила тебя снова.

Глядя в ее невинные глаза, Филипп думал о том, как удивительно мелодично звучат в устах Эльвины слова его родного языка. И еще, была ли оговорка случайной? Или она знала, о чем говорит? Не «люби меня», а «сделай, чтобы я любила тебя». Эльвина была отчаянно хороша, настоящая искусительница, но он знал о жизни больше, чем она. Филипп знал, что будет обладать этой женщиной до тех пор, пока будет нуждаться в ней, а когда она ему надоест, без колебаний бросит. Должно быть, расчетливая и практичная Эльвина понимала это.

Все козыри были у Филиппа на руках, он был сеньором, она — вассалом, тогда почему его не оставляло тревожное чувство, страх потерять ее? Ему казалось, что эта девушка эфемерна, как призрак или видение, и, стоит ей захотеть, она исчезнет. Филипп презирал слабость в сильных мира сего, а теперь сам был на волоске от того, чтобы попасть в зависимость от женщины. Он мог бы удержать ее подле себя, если бы его семя дало в ней росток. Эта мысль пронеслась в голове у Филиппа, но он поспешил отогнать ее. Какая нелепая фантазия! Филипп принудил себя расслабиться и улыбнуться, глядя в ее настороженные глаза.

— Милорд, вы недовольны мною? — встревожилась Эльвина.

Филипп сделал ей больно, но не настолько, чтобы эта физическая боль могла потушить огонь, требующий утоления, огонь, который он разжег в ней. Руки ее беспокойно шарили по его груди.

— Держись, негодница, — простонал он, — сейчас я возьму тебя по-настоящему.

Схватив Эльвину за бедра обеими руками, Филипп глубоко погрузился в нее, заставив ее закричать от боли и восторга. Крик Эльвины утолил его потребность, заставить, но свободолюбивое создание страдать той же мукой. Застонав, Филипп безрассудно, отчаянно овладел Эльвиной, уводя ее за собой на край безумия.

Эльвина лежала в объятиях Филиппа, отдыхая от страстною соития. Тело ее болело, но эта боль с лихвой компенсировалась сладкой негой. Его ладонь поглаживала ее грудь и живот. Эльвина удовлетворенно вздохнула.

Филипп провел рукой по ее волосам, пропуская сквозь пальцы шелковистые пряди.

— Ты мурлычешь, как котенок, — со смехом проговорил он, — чтобы я подумал, будто сделал тебя ручной, но меня не так-то легко провести. Ты — колдунья, а я — твоя жертва. Ты превратишь меня в жабу, если я стану тебе противен?

Он взял Эльвину за подбородок и повернул к себе лицом, чтобы видеть ее глаза. При всей шутливости его тона Эльвина чувствовала, что слова Филиппа имеют серьезную подоплеку. Сердце девушки забилось быстрее: неужели ей удалось пробудить в нем нечто большее, чем желание? Он могучий воин, богатый и могущественный рыцарь, придворный короля, и Эльвина не тешила себя надеждой стать для него чем-то большим, чем наложницей. Но огонь в изумрудных глазах Филиппа дарил Эльвине надежду на большее, и эта надежда грела ее.

— Если бы ты был противным и мерзким по сути своей, то и так мог бы зваться жабой, и тут волшебство ни при чем. Людям нужна магия не для того, чтобы сделать их теми, кто они есть, а для того, чтобы превратить в то, чем они не являются.

— Ого! Кажется, я взял себе в любовницы философа. Ты не только будешь согревать меня по ночам, но и испытывать мой ум. Кто учил тебя, дитя эльфов?

Эльвина, приподнявшись на локте, откровенно любовалась своим бронзовым рыцарем. Несмотря на устрашающие размеры, он не был жестоким, как многие. В нем чувствовалась порода, да и говорил Филипп неплохо по крайней мере на двух языках. Почему леди Равенна не захотела заполучить его для себя?

— Родители и Тильда — вот все мои учителя, да еще те, с кем меня сводила судьба во время странствий от замка к замку. Жизнь многому способна научить тех, кто предоставлен милости судьбы.

В словах Эльвины не было горечи, но Филиппу стало жаль эту девушку. Он нежно погладил ее по щеке.

— Неужели у тебя нет места, которое ты могла бы назвать домом? Ничего, даже убогой хижины где-нибудь на краю света?

— Когда-то я жила с родителями. С тех пор как они умерли, моей обителью стала старая повозка, в которой мы путешествуем с Тильдой. А Тильда — вся моя семья. Так что у меня есть и дом, и родной человек. Кое-кому в жизни повезло еще меньше. Но я не имела иного дома с тех пор, как родилась на свет. Моим родителям пришлось тяжелее, так как они знали и лучшие времена. Но они не одни, кто узнал горе за последние двадцать лет непрерывных войн.