– Нам надо чаще встречаться в спальне, – сказал он, стараясь разрядить напряженную атмосферу шуткой. Уголки бледных губ Пенелопы дрогнули. – Ложитесь, а я пока погашу лампы.

Пенелопа скользнула под одеяло. Аделаида распорядилась, чтобы брату и его жене постелили лучшее белье, какое было в доме. Пока Грэм, обходя комнату, гасил свет, Пенелопа потихоньку сняла под одеялом халат. Наблюдая за мужем, она невольно любовалась им. Он двигался с грацией пантеры и, казалось, совершенно забыл о своей хромоте и том, что ему необходима трость или, может быть, виконт превозмогал боль, не желая выглядеть в глазах жены жалким калекой? Впрочем, это было не важно. Пенелопу бросило в жар, когда Грэм наклонился над ней, чтобы потушить лампу, стоявшую у кровати. Она старалась не смотреть ему в глаза.

От сознания того, что он находится рядом, у Пенелопы перехватывало дыхание. Когда комната погрузилась в темноту, все чувства Пенелопы необычайно обострились. Она ощутила исходящее от Грэма тепло, а затем – когда он стал снимать халат – почувствовала движение воздуха. Легкая паника охватила ее, когда Грэм улегся рядом, продавив своим мощным телом мягкий матрас.

Пенелопа поспешно отодвинулась на самый край постели и укрылась одеялом, натянув его до подбородка. Она лежала неподвижно, боясь дотронуться до него. А вдруг Грэм снял с себя всю одежду? Эта мысль пугала ее.

Грэм заметил, что его жена не шевелится, словно пребывает в оцепенении. Лежа на спине и уставившись невидящим взглядом в потолок, он размышлял о том, что ему теперь делать. Ему хотелось обнять Пенелопу, прижать ее к груди, но он не знал, как она отнесется к его ласкам. Дотронувшись до испещренного шрамами лица, Грэм с горечью подумал, захочет ли Пенелопа, чтобы ее поцеловал такой урод, как он. Нет, о поцелуях не могло быть и речи!

Конечно, Грэм обладал такой силой убеждения и был настолько искушен в подобного рода делах, что мог принудить Пенелопу отдаться ему. Виконтесса не могла отрицать, что ее муж имеет право заниматься с ней любовью, даже если ей самой близость с ним внушала отвращение. Но не этого он хотел. Он мечтал, чтобы она сама по собственной воле и желанию отдалась ему. И это могло бы произойти в ту ночь, когда Пенелопа пришла к нему в спальню, но увидела, что его постель пуста.

Проклиная себя за то, что сам осложнил свою жизнь, Грэм лежал не шевелясь на самом краю.

– Вам не пристало бояться меня, Пенелопа, – промолвил он. – И вы, несомненно, знаете это, не так ли?

Его низкий голос подействовал на нее успокоительно, и она расслабилась.

– Да, знаю, – выдавила Пенелопа.

– Хорошо святым, которые не ведают страха, – пробормотал Грэм, закатив глаза.

Пенелопа засмеялась, представив, с каким выражением лица он произнес эту фразу.

– Да хранят ангелы ваш сон, милорд, – сказала она.

– Думаю, им нелегко будет сделать это, – проворчал он и повернулся к жене спиной.

Довольная тем, что спит в одной постели с мужем и при этом не испытывает никаких неудобств, Пенелопа устроилась поудобнее и вскоре уснула.

Время в Гемпшире летело незаметно. Пенелопа прежде всего позаботилась о том, чтобы отвезти Голди к приемным родителям. И муж, и жена, взявшие девочку на воспитание, произвели на Пенелопу прекрасное впечатление, и она уезжала со слезами радости на глазах. Обменявшись словами благодарности и добрыми напутствиями, супруги Тревельян успокоились за судьбу Голди. Грэм тайком сунул жене свой большой носовой платок, с интересом наблюдая за ней.

– Вам было жаль отдавать ребенка? – спросил он ее, когда они, сев в экипаж, отправились в путь.

Смахнув слезы, Пенелопа слабо улыбнулась:

– Да, мне тяжело было расставаться с девочкой, но я знаю, что отдала ее в хорошие руки. Однако я плачу вовсе не потому, что лишилась ребенка. Это слезы радости. Я осчастливила супругов, которые давно хотели иметь детей, но не могли завести их. Боюсь, что я потеряю голову, если буду с такой легкостью вершить человечен кие судьбы!

Хмыкнув, Грэм отвернулся к окну, так ничего и не сказав. Он хорошо знал, что, когда человек получает власть распоряжаться судьбами других это не просто кружит ему голову, а прежде всего в корне меняет его собственную жизнь. Но сейчас виконт не хотел говорить с женой на эту тему. Для объяснений еще не настало время.

Августа зарыдала от радости, приветствуя гостей, и на глазах Пенелопы снова появились слезы. Женщины крепко обнялись и тут же оживленно заговорили, обмениваясь новостями. Когда экономка пригласила гостей к столу, Грэм покорно поднялся из кресла, стоявшего у камина, и проследовал на кухню. Там они уселись за шаткий столик. Вытянув перед собой не гнущуюся в колене ногу, Грэм молча пил чай, наблюдая за подругами, которые мирно беседовали, вспоминая свое прежнее житье-бытье. Судя по всему, Пенелопа чувствовала себя как дома и в маленькой скромной кухоньке, и в великолепной усадебной столовой.

Грэму очень нравились длинные тонкие пальцы жены. Глядя на Пенелопу, он замечал, как она во время разговора то всплескивала руками; то приглаживала непослушные пряди, которые постоянно выбивались из прически и падали ей на лоб, то задумчиво наматывала локон на палец. Как бы ему хотелось иметь право поймать ее РУКУ и сжать ее в своей, припасть губами к локонам на ее затылке и поцеловать пушистые завитки! Да, он хотел слишком многого. Во всяком случае, большего, чем заслуживал. Грэм понимал, что его желания могут стать навязчивой идеей, и боялся этого.