«Возьми, Баррет. Захоти – и ты все получишь».

– Не стоит отрицать. – Баррет повторила эти слова вслух, затем тихо, а потом все громче, ощущая небывалый прилив сил.

Она чувствовала его приближение, первые вспышки полного понимания. Но вместе с этим усиливался и страх, пока Баррет не показалось, что ее разорвет на тысячу мельчайших частичек. Но она держалась, держалась до тех пор, пока челюсти страха не ослабили свою хватку, пока она не поняла, что ее прошлое встало перед ней, что, когда она откроет глаза, она увидит его.

– С вами все в порядке, моя дорогая? Может быть, немного бренди...

Слова полковника теперь звучали ближе, но казались странными, как будто он говорил на иностранном языке. Баррет не обратила на них никакого внимания, полностью сосредоточившись только на безликих образах, таящихся в темноте.

«Да, я хочу этого. Господи, я должна все вспомнить. Ради меня самой. Ради Пэйджена».

Баррет открыла глаза, обращенные на взволнованное лицо полковника. Но ее темно-голубой взгляд проникал далеко за него, прикованный к плотной клубящейся темноте, которая, казалось, подступала все ближе с каждым резким ударом сердца.

Как разбившееся вдребезги стекло, темнота вдруг взорвалась яркими осколками разного размера и разных очертаний. И каждый из них был воспоминанием – некоторые приятные, некоторые грустные, некоторые неописуемо жестокие. Внезапно все они собрались вместе, все отдельные фрагменты ее прошлого блестящим потоком закружились вокруг нее. Свет был настолько ярок, что слепил глаза.

– Моя девочка... мисс Браун... – Костлявые пальцы сжали ее руку с удивительной силой. – Скажите, что вас так беспокоит?

Баррет не собиралась лгать, особенно проявлявшему такую доброту Хадли.

– Вы можете называть меня Брет, полковник, – произнесла она высоким дрожащим голосом. – Просто Брет. Все мои друзья так делают. А что касается остального, я... я никогда не любила коричневого. – Ее глаза широко распахнулись. – Если вы хотите большей формальности, вы можете называть меня Уинслоу. Вы понимаете – я... я знаю. Господи, я все знаю теперь.

Полковник с любопытством уставился на нее, высоко вздернув брови. Но, прежде чем он смог заговорить, раздался другой голос из дверного проема – низкий и повелительный. В-этой суматохе ни Баррет, ни Хадли не слышали, как открылась дверь.

– Ну, моя дорогая, прошу, просветите и нас. А что здесь происходит?

Он был одет в вечерний костюм, тонкий жилет сверкал белизной из-под черного пиджака. Только что вымытые волосы были еще влажными и блестели в свете лампы. Баррет внезапно поняла, что он был самым красивым мужчиной, которого она когда-либо видела, независимо от черной повязки на глазу. И еще он был неимоверно разъярен. Его челюсти судорожно сжались, как только он взглянул на руки Хадли, обхватившие ее тонкие запястья. На его губах играла слабая насмешливая улыбка, пока он пересекал комнату, направляясь к огромному черному буфету. Только налив себе виски, он не спеша прошел к столу.

– Да, расскажите нам. Мисс... Уинслоу, вы говорите? Я с нетерпением жду. И если эта история... так же хороша, как и предыдущая, ты получишь немало удовольствия, Адриан, я ручаюсь.

Два ярких пятна вспыхнули на щеках Баррет, резко выделяясь на побледневшем лице. Но ее гордость была с ней. Баррет и раньше инстинктивно ощущала ее, а теперь это было нечто большее. Теперь это была уверенность, подкрепленная ясными воспоминаниями, начиная с детства, когда она поколотила высокомерного Джейми Уоррентона за то, что он назвал ее дедушку «выжившим из ума старым бедняком, у которого волос больше, чем разума».

Баррет глубоко вздохнула. Да, все это было теперь перед ней. Долгие годы одиночества, когда она так и не смогла подружиться с легкомысленными и пустыми девушками, знакомыми по Брайтону. И дедушка, приехавший, чтобы забрать ее из привилегированной школы в Кенте, куда ее отослали после смерти родителей. Все это она помнила. И хотя воспоминания порой причиняли боль, она наслаждалась ими, пристально изучая каждый фрагмент, пряча его глубоко в сердце, дрожа от сознания, что все это снова частица ее самой. Да, она была горда. Все Уинслоу были таковы. И в какой-то мере именно гордость была причиной тех бедствий, которые обрушились на ее голову и на голову дедушки.

Вновь Баррет задрожала от страха. Но пока она была здесь, он будет в безопасности. В этом Баррет была уверена. И пока она не разберется во всем, что ее окружает, пока она не распутает все запутанные ниточки и не получит ответы на все свои «как» и «почему», ей не стоит полностью раскрывать свою тайну. Баррет сильно сжала руки на коленях. Да, до тех пор она не должна говорить о ее секрете. Если бы она имела дело только с полковником, глядящим на нее с таким добродушным сочувствием, она могла бы ему довериться. Но только не тому насмехающемуся человеку, который смотрел на нее поверх полупустого хрустального бокала. Ему она ничего не будет объяснять.