Баррет поразило выражение настойчивости в его голосе и впервые услышанная скрытая тревога. Она неуверенно улыбнулась, как только поняла, что впервые за все время он просил, а не приказывал.

– Да, да, адмирал. Веди, и я последую за тобой.

– Я запомню твое героическое обещание, матрос, – хрипло сказал он, стряхивая листья с ее волос.

Жилка забилась на виске Баррет. Оглушительный шум наполнил уши, она ослепительно улыбнулась ему и медленно осела на землю. Через пятнадцать минут, несмотря на свои лучшие намерения, Пэйджен приказал разбить лагерь для ночлега.

Баррет устало перевернулась и открыла глаза. Она испуганно заморгала, пытаясь вспомнить, где она находилась. Она медленно повернула голову и вздохнула. У противоположной стены узкой палатки, под неровно горящим масляным фонарем сидел Пэйджен, его большие сильные руки перебирали какие-то бумаги, губы шевелились от неслышных вычислений. Баррет нахмурилась, прислушиваясь к ускоренному биению сердца в груди. С этим человеком было связано что-то такое, что она должна была знать, но никак не могла вспомнить. Было ли это что-то связано с ее прошлым? Или какое-то предчувствие относительно будущего? Если у них вообще есть будущее, подумала она мрачно.

От Баррет не ускользнуло ни растущее беспокойство носильщиков, ни молчаливое недовольство Нигала, когда они располагались лагерем. И, если она не ошиблась, в их группе стало на два носильщика меньше. Все это было достаточно неприятно, но главные беды, видимо, ожидали их впереди.

Пэйджен работал. Его лицо в мерцающем свете фонаря казалось отлитым из бронзы. Темная прядь волос упала на бровь поверх глазной повязки, и он нетерпеливо отбросил ее назад. Лицо было жестким, подумала Баррет, и очень красивым, и еще – оно хранило тайны. Даже серебристый шрам, извивающийся по скуле, дразнил загадочностью.

Баррет изумилась, обнаружив, что он сменил туземную одежду на европейскую. Что это означает? Но скоро мысли повернули в другое русло, как только она поняла, что он не знает о ее пробуждении. Осмелев от сознания, что за ней никто не наблюдает, Баррет дала волю своему любопытству, изучая широкие плечи, закрытые свежей белой рубашкой, и покрытую волосами грудь, видневшуюся через открытый ворот. Пэйджен закатал рукава и открыл мускулистые руки до локтя. На правом предплечье были длинные рваные рубцы.

При взгляде на его сильные пальцы, разворачивающие свернутую в рулон карту, сердце Баррет дрогнуло. Это безумие, правда. Она любила этого мужчину, этого сурового авантюриста, который жестоко мучил ее и который трижды спасал ей жизнь.

Любовь? Что она знает о любви? Даже собственное имя вспомнилось ей с трудом, не говоря уже о деталях ее прошлого. Как среди этой темной пустой вселенной могло возникнуть такое чувство, как любовь? Но чудо, которым и была любовь, прорастало корнями в глубине бесплодной скалистой почвы ее сознания, поднимая сияющие бутоны к свету и теплу надежды. Дрожа от неведомых ощущений, она чувствовала, что зеленые листья развернулись, чувствовала, как мягкие трепещущие лепестки распускаются в глубокой тишине, проникая своими ароматами в ее душу.

Пальцы судорожно сжали деревянную раму кровати. Горячая слеза покатилась по щеке, как только ей открылся полный смысл ее открытия. Страстное желание проснулось в ней. Она ощутила непреодолимую потребность чувствовать его твердое тело, прижимающееся к ней, как было той ночью на берегу под темным навесом неба, когда рыба пела им волшебную песнь.

Баррет и сейчас слышала эту странную жизнерадостную песню, льющуюся из сердца полноводным потоком. Каждая нота и оттенок навевали свои воспоминания, свои чувства. Все вместе они создавали страстную симфонию, похожую на ее чувство к этому странному задумчивому человеку.

Любовь? Если так, то это случилось не по ее выбору, вопреки ее воле. Но это случилось, и возражать было уже поздно. Кто она такая, чтобы отдать свое сердце, она, у которой не было никакого прошлого и лишь слабая надежда на будущее? И почему именно этому мужчине, суровому и непонятному, как джунгли?

Она хмурилась, ища ответы и не находя ни одного. Вместо этого перед ней возникли тысячи воспоминаний: Пэйджен, оттаскивающий ее от края ловушки для кабана; Пэйджен с окровавленным, но спокойным лицом, насмехающийся над бандитами Ракели, чтобы отвлечь их внимание от нее; Пэйджен, наклоняющий ее голову к обломку дерева посреди черных вод лагуны, когда волшебный напев раздавался вокруг них.

И в каждом из ее воспоминаний присутствовало что-то еще, необъяснимая легкость, дружеская сердечность, происхождение которых она не могла понять. Воспоминания? Или просто отчаянный самообман?

Баррет вздохнула, ее голова начала болеть, как и во время ходьбы. Высокий англичанин за столом выпустил из рук карту. Баррет наблюдала, как его хмурые глаза уставились на изогнутую рукоятку туземного кинжала, лежащего на краю стола. Баррет опустила ресницы и притворилась спящей, как только Пэйджен неразборчиво что-то пробормотал. В течение долгого времени он наблюдал за игрой света на украшенной драгоценными камнями рукоятке кинжала.