Принимал Ратимова эсер Синявский, — за ним постоянно смотрели люди Герасимова, знали каждый его шаг, сидели, что называется, на закорках — куда тот, туда и слежка.

Во время первой беседы Ратимов убеждал Синявского, что покушение возможно рисовал планы прогулок государя в парке давал советы, как туда проникнуть, — словом провоцировал и всячески торопил с проведением акта.

Синявский долго раздумывал, соглашаться ли на вторую встречу какое-то сомнение жило в нем горячность, однако, возобладала назначил свидание решив проверить конвойца, спросил в лоб.

— А вы на себя осуществление акта возьмете? Мы снабдим вас оружием деньгами и документами обеспечим бегство отправим за границу. Как?

Ратимов был заранее проинструктирован Герасимовым, что именно такое предложение скорее всего и последует, советовал не отвергать но и не соглашаться: «Тяни время, играй колеблющегося, не бойся показать страх, все люди — люди, каждый петли боится. Посули им слать телеграммы о предстоящих выездах государя, о времени визитов великого князя Николая Николаевича и Столыпина, если клюнет запиши адрес, с кем связываться а еще лучше, пусть Синявский сам его тебе напишет».

Синявский адреса писать не стал, но назвал улицу дом и имя кому такие телеграммы должны быть отправлены.

Назавтра Герасимов поручил своим людям отправить телеграмму дождался когда эсер-боевик из группы максималистов расписался в получении и тут же провел налет на квартиру телеграмма оказалась главной уликой для предания арестованных суду военного трибунала.

Первым Герасимов вызвал на допрос Наумова-младшего.

— Вы понимаете, что вас ждет петля?! — закричал он, стукнув кулаком по столу. — Вы понимаете, что я с самого начала знал все от Ратимова?! Объясняться с вами у меня нет времени! Либо даете чистосердечные показания и я спасаю вас от смерти, либо пеняйте на себя! Вам погибель, отцу высылка, мать умрет с голода! Решайте сразу, ждать не намерен.

Наумов потек, дал показания, прошли новые аресты, восемнадцать человек предстали перед военно-полевым судом.

ЦК социалистов-революционеров принял резолюцию, что партия не имела никакого отношения к этому делу, смахивает на провокацию охранки, лучшие адвокаты России Маклаков, Муравьев, Соколов, Зарудный приняли на себя защиту обвиняемых, Наумов на суде отказался от прежних показаний, видя, как мужественно и гордо держатся другие обвиняемые, это позволило Герасимову снестись с помощником военного прокурора Ильиным.

— В отношении Наумова у вас теперь развязаны руки. Он повел себя как двойной предатель. Я не хлопочу за него более, принимайте такое решение, какое сочтете нужным, я в нем теперь не заинтересован.

В суд был вызван историк Мякотин: от Азефа охранке было известно, что он является членом эсеровского ЦК, арестовать его, однако, было невозможно, это бы провалило Азефа.

Мякотин выступил с блистательной речью.

— Да, социалисты-революционеры никогда не отказывались и не отказываются от того, что именно их боевка казнила великого князя Сергея, министра Плеве, министра Боголепова, генерала Мина, губернатора Гершельмана. Партия признавала то, что было ею сделано, бесстрашно и открыто. И если сейчас ЦК социалистов— революционеров категорически отвергает свою причастность к попытке провести акт, то этому нельзя не верить!

Судьи дрогнули — имя Мякотина было известно многим и пользовалось серьезным авторитетом, широко, с размахом поставленная провокация оказалась на грани краха.

Помощник военного прокурора Ильин предложил вызвать в заседание суда Герасимова, как главного эксперта по революционным партиям.

Герасимов, узнав о предложении Ильина, растерялся. Его появление перед глазами родственников арестованных, адвокатуры приглашенных расконспирировало бы его совершенно, понудив отойти от дел, не отойди сам, бомбисты наверняка разделаются в течение недели, — он не государь или там Столыпин, которых стережет сотня филеров, разнесут на куски, хоронить будет нечего.

— Хотите, чтобы меня кто-нибудь заменил в этом кабинете? — мягко улыбнувшись, вздохнул Герасимов. — Чем я вас прогневал?

— Да господи, Александр Васильевич, как можно?! — Ильин искренне удивился. — О чем вы?

— О том, что, появись я в публичном месте, головы мне не сносить. Нет, нет, я ничего не боюсь, человек я одинокий, существую, а не живу, но ведь чувство долга-то во мне вертикально, им и определяю все свои поступки.

— Хорошо, хорошо, все понимаю, — по-прежнему волнуясь, ответил Ильин. — Но мы ведь можем провести выездное заседание прямо здесь, в здании охраны, на Мойке! Родственников не пустим, только одни адвокаты! Иначе дело повиснет! Провал!

Герасимов перекрасил волосы и надел черные очки, показания давал, сидя на стуле и положивши «больную» ногу на спинку стула, стоявшего перед ним, — адвокаты могли видеть лишь его затылок, подсудимых он не боялся, знал, что большинство повесят, а остальных укатают на каторжные работы — оттуда не выходят.

Правозащитник Маклаков демонстративно вышел из зала заседания, когда Герасимов потребовал, чтобы ЦК эсеров предъявил военному суду протоколы, в которых есть записи о том, что акт против царя и Столыпина отменен раз и навсегда, либеральная пресса улюлюкала «Правосудие в охранке»; тем не менее Синявский, Наумов и Никитенко были повешены на Лисьем Носу седьмого сентября девятьсот седьмого года, остальных закатали в каторгу, перед казнью Наумов плакал и молил о пощаде: «Мне лично Александр Васильевич обещал помилование, господа! Пригласите его сюда! Я хочу посмотреть ему в глаза», Синявский брезгливо поморщился: «Как вам не совестно, Наумов! Не унижайте себя перед палачами! Вы же доставляете им лишнюю радость!».