Сведения пришли через две недели, ознакомившись с ними, Герасимов почувствовал, как волосы его становятся дыбом.

Распутин Григорий Ефимович, конечно же, никакого отношения к эсерке Распутиной не имел, дороги их не пересекались даже случайно, хотя он и числился в розыскных списках департамента полиции, но не по политическим делам разврат и вовлечение в хлыстовский блуд женщин и незамужних девок, воровство, пьяные дебоши и конокрадство. Из-под суда Распутин бежал, скрылся, отлеживался где-то более полутора лет, потом неожиданно появился в салоне Милицы; августейшая подруга ее императорского величества привезла «старца» к фрейлине Анне Танеевой-Вырубовой, а та устроила встречу «святого человека» с государыней, встречались теперь каждую неделю, потом с Распутиным увиделся царь, пророчествам внимал с широко открытыми, остановившимися глазами, затем Распутин показал, как можно поднимать наследника, если тот занедужит положил мальчику на темечко ладонь, затрясся, губу закусил, замер; сынок сразу же почувствовал облегчение, поднялся с кровати и пустился бегать по зале; государыня вытирала быстрые слезы, струившиеся из ее широко посаженных, очень холодных, но сейчас фанатично сияющих глаз…

Когда Герасимов доложил об этом Столыпину, тот сразу же отправился в Царское, резко заметив, что жизнь августейшего дома обязана быть прозрачной; гибель морального авторитета самодержца означает гибель России.

Герасимов пытался остановить его: «Погодите, Петр Аркадьевич, не надо торопиться, дайте я к нему пригляжусь, он может нам быть полезен, коли царь достался придурошный», Столыпин оборвал его.

Во время этого, поворотного доклада государю Столыпин, ощущая понятную неловкость, спросил.

— Ваше величество, вам известен Григорий Распутин?

— А в чем дело? — Царь надменно поднял голову, хотя в глазах его Столыпин заметил если и не страх, то, во всяком случае, растерянность.

— Мне бы хотелось выслушать ваш ответ. Тогда я объясню, отчего решился поставить такой вопрос, ваше величество.

— Кажется, ее величество как-то говорила мне об этом человеке. Самородок, странник, знающий все святые места державы, прекрасно толкует библию, своего рода святой.

— Но вы лично вы его видели?

— Вы считаете возможным задавать мне такой вопрос?

— Именно так, ваше величество.

— В таком случае извольте объяснить, какими мотивами вы руководствуетесь…

— Я непременно отвечу вам, но сначала я обязан — во имя вашего же блага — получить ответ ваше величество.

— Извольте… Я его никогда не видел.

— Ваше величество речь идет о чести вашей семьи, а может быть и о самом ее существовании.

— Повторяю я с ним не встречался. — Глаза государя обычно неподвижные какие-то стоячие быстро метнулись к спасительному окну.

— Но Герасимов доложил иное… Распутин был у вас. Дважды.

Царь резко словно от удара, откинулся на спинку кресла, потом поднялся и походив по громадному кабинету остановился возле камина.

— Ну, разве что Герасимов вам обо мне докладывает. Он следит за мной, да? По чьему повелению? Я за собою слежку пока еще не приказывал наряжать…

— Он следит за Распутиным ваше величество. С моей санкции Распутина уже полтора года ищет полиция, его тюрьма ждет.

— То есть как это? — Царь с нескрываемым ужасом посмотрел на премьера молящими глазами. — Он бомбист?!

— Беглый вор ваше величество И безнравственный хлыстовец опоганил всех женщин и девушек в своей округе…

— Ах увольте пожалуйста, от этой грязи. — Царь даже руки перед собою выбросил. — Я не желаю чтобы меня погружали в мерзость!

— Но вы обещаете мне прекратить с ним встречи ваше величество? Повторяю речь идет не только о чести августейшей семьи, но и о ее физическом существовании… Те полтора года что Распутин скрывался от суда, он вполне мог быть заагентурен бомбистами и сейчас только ждет часа, дабы привести в исполнение свой злодейский план…

— Хорошо, хорошо, я не буду с ним более встречаться. Хотя, право же, неужели, я не имею права на личную жизнь?

— Вы монарх, — чеканяще произнес Столыпин. — Ваша личная жизнь — это благосостояние подданных.

Столыпин поднялся, потому что стало ясно что дальнейшего разговора не получится, царь затаил злобу, мягкотелые таят ее долго и забыть никогда не забывают.

Через три дня агентура сообщила, что поздно вечером августейшая семья снова пришла к Анне Танеевой-Вырубовой, когда туда привезли Распутина. Герасимов сразу же позвонил Столыпину:

— Петр Аркадьевич я написал проект приказа об административной высылке Распутина в Сибирь на родину. Вы, как министр внутренних дел, имеете право провести это без суда, я это решу сегодняшней же ночью.

— А что случилось?

— Распутин снова у Вырубовой там же государь с государыней.

— Господи, да не может того быть!

— Может, Петр Аркадьевич, может… Либо вы должны подписать этот приказ, либо разрешите мне лично повстречаться с ним и, говоря нашим языком заагентурить.

— Не смейте об этом и думать! — Столыпин даже ладошкой прихлопнул по столу, не отрывая глаз от телефонной трубки — Слышите?! Ни в коем случае! Он же об этом скажет государыне! Разве можно?