– И что здесь плохого?

– Плохо то, что и меня отстранят.

– А это так плохо?

– Плохо. Я тебе пытался объяснить в кафе. Если кто-то и найдет дракона, то это только я.

– Ошибочка, – засмеялся Шатов, – только я. Вы все – не в счет.

– Интересная версия. Это тот самый случай, когда наживка хочет сожрать рыбу.

– А хоть бы и так.

– У меня нет настроения спорить.

– И что это значит? И почему все-таки не убили мать Гремлина?

– После этого нашу группу расформировали бы со стопроцентной гарантией. Без сомнения, – майор замолчал, откинувшись в кресле и рассматривая Шатова.

Ну и что? Расформировали – кто опечалился бы? Сергиевский? Так Дракону плевать на мнение майора милиции. Шатов? Так его все равно бы воткнули в качестве наживки и добровольного помощника в новый состав группы. И это было бы, кроме всего прочего, выгодно и Дракону. Эта была бы та самая пауза, которой он добивается… Если Шатов правильно его понял. Так что, не желая убивать мать Гремлина, Дракон не желает расформировывать группу?

Почему он сегодня такой тупой? Майор вот, например, все понял сразу. Молодец. Быстро отреагировал. И понятно, почему начал секретничать, прятать информацию от своих.

Выходит, что он может на сто процентов сейчас доверять только себе и Шатову. Потому, что расформирование группы мешало Дракону только в одном случае – когда в группе кто-то работает на него, на Дракона.

Остается только выяснить – кто?

– Есть варианты? – спросил Шатов, стараясь оставаться спокойным.

– Рыжего можно вычеркнуть, – майор вынул из ящика стола лист бумаги и нарисовал на нем крест.

– И Таранова.

– И Таранова, – на листе появился еще один крест.

– И меня, – подсказал Шатов.

– И тебя, пожалуй, тоже, – третий крест.

– Гремлин?

– Не знаю. Может быть – да. А если история с матерью только прикрытие? Она ведь в этом случае ничем не рискует. А на нас это производит неизгладимое впечатление.

Когда сотовый телефон в кармане куртки зазвонил, Шатов не задумываясь вынул его, нажал кнопку и, не слушая, сказал:

– Мне некогда. Пошел к черту, и раньше чем через час не звони.

И Шатов выключил телефон. И замер, ошарашено разглядывая аппарат. Потом медленно перевел взгляд на Сергиевского. Словно в зеркало посмотрелся. Растерянность и удивление.

Шатов отключил телефон и осторожно положил его на край стола.

– Что это было? – спросил Сергиевский.

– Вы о звонке?

– Я об ответе.

– Не знаю, – Шатов растерянно пожал плечами. – Само вырвалось.

– Включи телефон, он перезвонит.

– Не включу. Я же сказал – через час, – Шатов спрятал телефон в карман.

– Он же кого-нибудь убьет.

– Он и так кого-нибудь убьет. Мы ведь в смешном положении – какое бы решение не приняли, он все равно убивает человека. У него на рулетке нет «зеро». И я думаю, что он позвонит именно через час, – Шатов говорил тихо, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. – В крайнем случае – перезвонит на другой телефон. На ваш, или на телефон в комнате у оперов…

Шатов замолчал.

Все это у него действительно вырвалось случайно.

– Да, – сказал Сергиевский, – это как в анекдоте о психиатре. Сегодня у меня оговорочка вышла, точно по Фрейду. Хотел за завтраком попросить жену подать чай, а сказал: «Сука, блин, ты мне всю жизнь изгадила!».

Странное тепло начало распространяться от телефона, лежащего во внутреннем кармане куртки. Тепло, переходящее в жар. Шатов слишком привык относиться к телефону и звонкам Дракона как к чему-то жизненно важному. Это не правильно – вот так вот обрывать разговор. Это ведь Дракон! Дракон!

Ну и что? Что из этого, спросил себя Шатов. Ну – Дракон. Ну, соизволил позвонить. Хочет продолжить игру? Подождет. Если ему хочется услышать реакцию на приезд старушки – подождет. Подождет…

– Что у нас дальше по личному составу, – как можно более спокойным голосом спросил Шатов.

– Пирог, Балазанов, Климов… – на листе бумаги появились три вопросительных знака. – Не знаю. Любой из них.

– Климов с меньшей степенью вероятности может работать на Дракона.

– Это почему?

– Он слишком провоцирует меня на конфликты. Слишком демонстрирует свою антипатию ко мне. Я, кстати, так и не понял почему.

– То, что он демонстрирует – это ничего не значит. Он для того может и отрываться, чтобы снять с себя подозрение. А тебя он не любит… Ты плохо относишься к ментам из-за того, что они тебя чуть не убили? А он не может забыть, как такой же, как ты журналист чуть не вышиб его из органов. Он нарвался на компанию пятнадцатилетних пацанов, здорово угашенных. Они полезли в драку. Малолетки с ножами – все, как положено. Он одному из них сломал руку. Второму организовал сотрясение мозга. Все, в общем, в пределах разумного. Но одного из мальчиков решили отмазать, а для этого нужно было затоптать мента. И журналист поднял кампанию против жестокости и превышения… Не с чего Димке вас любить, господин журналист.