– Если сразу не разделать, протухнет, – сказала она, переводя взгляд на оленью тушу. – Сумеешь помочь? – И, поколебавшись, добавила: – Получишь двадцать пять центов. То есть нет, полдоллара.

Он ничего не ответил. Просто осторожно перешагнул через поваленную изгородь, отнёс свой мокрый пакет на веранду и обернулся к ней, ожидая приказаний.

– Я принесу верёвку, – сказала она, двинувшись к сараю – тонкая фигурка в слишком широкой мужской вязаной куртке, опускавшейся ей чуть не до колен. Её тёмные волосы, собранные в узел, уже намокли от моросящего дождя.

Она скрылась в сарае, ещё более ветхом, чем дом, и вернулась оттуда с верёвкой.

– Старый шнур, – сказала она, – может быть, выдержит.

И подала ему верёвку.

– Чего ж ты ждёшь? Оттащи под тот кедр. Забрось верёвку и подвесь тушу на сук.

Она запнулась, потом добавила, будто извиняясь:

– Он слишком тяжёлый для меня. А остальное я все могу сама.

Анджело послушался, и скоро олень повис как полагается: вниз головой. Его крупные, в золотых крапинках глаза застыли, вывалившись из орбит; за левым плечом торчала стрела, и из раны сочилась кровь.

– Крупный самец, – сказала женщина, разглядывая тушу. – Фунтов на сто семьдесят пять. Восемь отростков.

– Чего? – спросил Анджело Пассетто.

– Отростки на рогах, – сказала женщина. – Ему восемь лет.

Она глядела на оленя. Потом протянула руку и коснулась пальцем мягкой шкуры в паху, где коричневое переходило в палевое. Потрогала засохшую корочку крови.

– Восемь лет, – сказала она, – бегал по лесу и вот дождался – пристрелил его Сай Грайндер из своего дурацкого лука.

Она поглядела на свой палец, измазанный кровью, и обтёрла его о подол.

– Мисс, – сказал Анджело Пассетто. – А что теперь? Что надо делать?

– Что делать? – повторила она, поглядев на Анджело так, словно видела его впервые. – Свежевать, вот что. Я принесу нож.

Взяв у неё нож, он сперва отошёл к крыльцу, снял свой клетчатый пиджак, заботливо, почти любовно свернул его и положил на крыльцо где посуше, однако по ступенькам подниматься не стал. Потом закатал рукава белой рубашки, оголив смуглые сильные руки.

Он взял нож, испробовал лезвие, срезав волосок с руки, потом осторожно, словно не доверяя земле под ногами или будто оберегая туфли, приблизился к оленю, с неожиданной ловкостью оттянул голову за рога и, когда горло оленя вздулось, вонзил в него нож и резанул поперёк; кровь хлынула, и он отступил.

Он стоял, держа рог и нагнувшись к оленю, словно танцор, склонившийся к партнёрше. Оттягивая голову, он держал разрез открытым; кровь хлестала на лежавшие на земле кедровые иглы и сухие веточки; они всплывали и кружились в красных парных ручейках, прокладывавших себе путь по неровной земле.

– Что же ты спрашивал меня, раз ты и сам умеешь?

– Я умею, но только не… – он замолчал, вспоминая слово, – не Санта Клауса.

– Где ж ты выучился? – спросила она.

– Мой дядя, – сказал он. Потом: – У него была эта… ферма. Я выучился у дяди на ферме.

Потому что, когда отец умер, его послали в Огайо к дяде, и он работал там на ферме, ненавидя и дядю, и ферму, самого себя и весь мир. Пока однажды не сшиб дядю с ног ударом кулака и не удрал в Кливленд, а там – гулянки, выпивки, бешеная езда и зеркала, отражавшие Анджело Пассетто, когда он снова и снова проводил расчёской по черным шелковистым волосам.

– Что это ты говоришь не по-людски?

– Я… Сицилия.

Она разглядывала его, а он стоял в тени огромного кедра, опустив руки и держа нож кончиками пальцев, а кровь у него под ногами впитывалась в землю.

– Вот отчего ты такой смуглый, – сказала она.

– Сицилия, – повторил он равнодушно; он ждал, что она будет делать дальше.

Кровь уже не текла из разреза, только капли по одной срывались с мокрой морды и падали в лужу.

– Куда ты идёшь? – спросила она.

Он поглядел на дорогу и не ответил.

– Эта дорога никуда не ведёт, – сказала она. – Просто кончается там, и все. Раньше здесь стояли богатые дома. Потом землю смыло, все ушли. – Она замолчала, словно забылась.

– Дом моих родителей стоял вон там, – снова начала она. – Высокий, светлый. И ферма была большая. Это когда я была ещё девочкой.

Она замолчала, и он посмотрел на неё, соображая, сколько же с тех пор прошло лет. Он пытался представить себе её девочкой, но не мог. Лицо её было бледно и замкнуто.

И вдруг с пугающей прямотой она поглядела ему в глаза.