– Это за что? – спросила Селвин, поглаживая меня по плечу.

– За то, что ты – это ты. И за то, что ты моя.

Я снова ощутила себя девчонкой – глупой, смешливой, готовой танцевать посреди улицы. Но здесь, в Кембридже, в Бостоне, уж слишком прохладно, пробирает до костей, вы согласны? Селвин притянула меня к себе и снова поцеловала. Теплая, мягкая женщина – и моя. Но мы не успели закончить, как я услышала голос. Не мой, не Селвин, но знакомый.

– Лиз Круз?

Я отстранилась от Селвин и повернулась на голос. Передо мной стояла Эйлин О'Доннел, ведущая колонку сплетен «Бостон гералд» и частая гостья на передаче, где я выступаю соведущей.

– Мне показалось, что это ты, – произнесла она с улыбкой, слишком широкой для ее небольшой, заостренной к макушке головки. – Знаете, зашла на выступление: хотела получить представление, кто такая Селвин Вуминголд, – ведь ваша фамилия произносится так, через «у»? Здорово, Селвин… по-настоящему трогательно. – Слова исходили изо рта вместе с отвратительными выдохами пара: О'Доннел бежала по холоду и теперь у нее перехватило в груди.

– Эйлин… – проговорила я. Я просила, умоляла ее глазами.

– Рада видеть тебя, Лиз. Ты как? – Я не ответила. – Где приобрести какую-нибудь из ваших книг, Селвин? – спросила О'Доннел, и Селвин, эта девушка-волчица, взглянула на нее с теплым чувством натренированного бойца. – Буду с вами откровенна, девчушки, – продолжала Эйлин, – я ходила на чтение и на прошлой неделе, а потом следовала за вами до самого Нидхэма. У тебя там приятный домик, Сэл, неплохо живешь для поэта. Двадцатичетырехлетняя поэтесса, только что окончившая Уэллесли. Я справилась по Интернету: ты, оказывается, преподаешь в Симмонс-колледже. Заведение только для девушек или что-то в этом роде?

– Отвали, – буркнула Селвин.

– Вот это уже не похоже на поэзию. Что это такое? Хайку? [71]

Селвин забрала из моей руки ключи от машины, открыла пассажирскую дверцу и втолкнула меня внутрь.

– Залезай!

Я онемела, окоченела, еле двигалась и испытывала ужас при мысли о том, что собиралась предпринять Эйлин. Селвин устроилась за рулем и сорвалась с места. До самого ее дома мы не проронили ни слова.

– Не бери в голову, – наконец сказала она, сделав бесполезную попытку выглядеть беззаботной. Я заметила на ее глазах слезы. – Ну, пожалуйста, Элизабет, – теперь Селвин казалась маленькой девочкой, какой была только в детстве, – не обращай внимания.

Селвин проводила меня в дом, приготовила чашку горячего шоколада и принесла мои пушистые тапочки и халат с изображением Снупи. Сделала массаж и спела американские колыбельные, с такими грустными словами, что вообще непонятно, как родители решаются петь их детям. Погладила по волосам, уложила в кровать, укрыла, словно мать, и поцеловала в лоб.

– Поспи, mio amore [72] , – ее испанский прозвучал, как всегда, коряво, – а мне надо немного пописать.

Я кивнула, но заснуть не могла, поскольку прекрасно понимала, что нынешней ночью за перо возьмется не одна Селвин.

Где-то в своей дьявольски-луковичной берлоге Эйлин О'Доннел тоже принялась строчить.

Прошлой ночью я почти не спала, chica [73] . И причиной тому не секс, хотя уверена, Роберто считает, что был великолепен. Мне плохо, но он об этом понятия не имеет. Я делала все, как обычно: стонала, гримасничала, изображала томление, а саму немилосердно тошнило. Выдала мужу все по Мег Райан, и ему, как всегда, понравилось, пока он не кончил. А тогда решил, что я вела себя словно puta [74] , и закатил «речь» – сказал что-то вроде, мол, «ты кубинка, порядочная женщина, а не американская шлюха. Прекрасно, что ты получаешь удовольствие, но зачем себя так вести? Ты мать моих сыновей. Где твоя гордость?»

Роберто говорит это постоянно, с нашего первого раза, когда мне было шестнадцать. Я не из стеснительных. Роберто – мой единственный мужчина, но он подозревает, что есть и другие, поскольку мне так нравится секс. «Ни одна женщина не рождается такой опытной, – утверждает он. – Кто-то научил тебя этой грязи. Когда я выясню кто, тебе лучше сказать ему, чтобы он поскорее смывался». Я пыталась объяснить, что все дело в химии, вот почему я так люблю его тело – все дело в твоем запахе, в твоем сложении. Но Роберто подозрителен. Que cosa mas grande? [75] И все время обвиняет меня в изменах, хотя я верна ему.