Вновь наступило молчание. Ева вернулась к своим мыслям. И затем с внезапностью, которая ее удивила, она поняла, что приняла окончательное решение.

— Так вы собираетесь вступить в брак? — сказала она. Псмит задумчиво пополировал монокль.

— Думаю, что да, — сказал он. — Думаю, что да. А что думаете вы?

Ева внимательно посмотрела на него и засмеялась.

— Да, — ответила она. — Я тоже так думаю. — Она помолчала. — Сказать вам что-то?

— Ничего чудеснее вы мне сказать не можете.

— Когда я встретилась с Синтией в Маркет-Бландингсе, она рассказала мне, из-за чего муж ее покинул. Как по-вашему, из-за чего?

— Мое краткое знакомство с товарищем Мактодцом наводит меня на мысль, что он пытался заколоть ее хлебным ножом. Он произвел на меня впечатление большой кровожадности.

— У них обедали какие-то друзья. Подали курицу, и Синтия все потрошки положила гостям, а ее муж взвился со своего стула с диким воплем и, крича: «Ты же знаешь, я их люблю больше всего на свете!», выбежал из дома, чтобы больше никогда туда не возвращаться.

— На месте миссис Мактодд я испытал бы совершенное удовлетворение таким оборотом дела.

— Синтия говорит, что с тех пор, как они поженились, он уже шесть раз убегал из дома, чтобы больше туда не возвращаться.

— Могу ли я упомянуть, так, к слову, — сказал Псмит, — что не люблю куриные потрошки?

— Синтия мне посоветовала выходить замуж только за эксцентричного человека. Она говорила, что это очень весело… Ну, а эксцентричнее вас я вряд ли кого-нибудь встречу, правда?

— Да, на мой взгляд, вы поступите неразумно, если рискнете ждать второго такого случая.

— Только одно… — задумчиво произнесла Ева. — «Миссис Смит»… Звучит не очень, верно?

Псмит ободряюще улыбнулся.

— Следует смотреть в будущее, — сказал он. — Мы не должны забывать, что я еще только начинаю карьеру, которая, по моему убеждению, будет на редкость блистательной. «Леди Псмит» — уже лучше. «Баронесса Псмит»… еще лучше. И — кто знает? — «герцогиня Псмит»…

— Ну, в любом случае только что вы вели себя замечательно, просто замечательно. Этот ваш прыжок…

— Слова ваши, — сказал Псмит, — чудная музыка для моих ушей, но мы не должны забывать, что фундамент для столь успешного маневра заложил товарищ Трипвуд. Если бы не своевременное вмешательство его ноги…

— Боже мой! — вскрикнула Ева. — Фредди! Я совсем про него забыла.

— И правильно сделали, — сказал Псмит, — абсолютно правильно.

— Надо пойти выпустить его.

— Как скажете. И тогда он сможет пойти с нами погулять. Я как раз хотел предложить вам побродить по лесным тропинкам. Изумительный вечер и весело лепечущий товарищ Трипвуд подле нас — что может быть лучше? Я немедленно пойду и выпущу его.

— Не затрудняйтесь, не надо, — сказала Ева.

Золотая тишь безупречного летнего утра окутывала замок Бландингс и ближние его окрестности. С безоблачно голубого неба солнце изливало животворные лучи на все те розы, гвоздики, флоксы, анютины глазки, штокрозы, аквилегии, шпорники, камнеломки и синие-синие колокольчики, которым сады были обязаны своей неподражаемой красотой. В тени резвились молодые люди в спортивных костюмах и молодые же девицы в белых юбках и блузках. С теннисных кортов за живой изгородью доносились веселые возгласы, а птицы, пчелы и бабочки летали и порхали по своим делам с неуемной энергией и бодростью. Короче говоря, сторонний наблюдатель, приверженный к банальностям, сказал бы, что повсюду царило счастье.

Однако счастье даже в самые чудные утра редко бывает всеобщим. Гуляющие молодые люди и молодые же девицы были счастливы; теннисисты были счастливы; птицы, пчелы и бабочки были счастливы, Ева, в приятной задумчивости вышедшая на террасу, была счастлива. Фредди Трипвуд, расположившийся в курительной, был счастлив, смакуя полученную от Псмита в глухой час ночи информацию, что тысяча фунтов ему обеспечена. Мистер Кибл, дописывая письмо к Филлис с сообщением, что она может завершить переговоры о покупке линкольнширской фермы, был счастлив. Даже старший садовник Ангус Макаллистер был настолько счастлив, насколько способен быть счастлив шотландец. Но лорд Эмсуорт, обвисающий в окне библиотеки, испытывал только нервное раздражение, гармонирующее более с зимними метелями, чем с единственным солнечным июльским днем, который выпал на долю Англии за последнее десятилетие.

Мы уже видели его сиятельство в сходной позе и примерно в таком же настроении. Но тогда причиной его меланхолии была потеря пенсне. В это утро пенсне крепко оседлало его переносицу, и он видел все ясно и четко. Мрачен же он был потому, что десятью минутами ранее его сестра Констанция внезапно загнала его в библиотеку и осыпала язвящими упреками по поводу увольнения Руперта Бакстера, самого компетентного в мире секретаря. И к окну граф отвернулся, только чтобы укрыться от ее гипнотизирующего взгляда. А то, что он узрел в этом окне, погрузило его в еще более черную пучину отчаяния. Солнце, птицы, бабочки и цветы призывали его выйти в сад и насладиться жизнью сполна, но у него не хватало духа вырваться на свободу.