Окруженная гравистеной Пирамида Мортона состояла из бывшей сорокаэтажной телебашни и поднимающихся уступами тридцати-, двадцати- и десятиэтажных надстроек: На самом верху находился храм с моей статуей.

Удивительно, почему никому не приходило в голову, что это странное здание является гигантской копией древнеацтекских пирамид. Символу своей мести кровавый индейский мессия придал символическую форму.

Я сейчас находился на сто шестьдесят этажей ниже — у разговорного устройства Логоса. Он любил со мной разговаривать, интересовался прошлым веком, спорил, иногда даже шутил. Я очень скоро перестал его ненавидеть — разве ребенок виноват, что его воспитывали неправильно? И кроме того — он разговаривал моим голосом. Этому я был обязан Мефистофелю.

Я вспомнил свою первую встречу. В диспетчерской комнате Логомортона зазвонил телефон. Я взял трубку.

— Пусть ко мне спустится главный ангел! — сказал поразительно знакомый голос.

— Если ты бог, то к тебе надо подниматься, а не спускаться, — ответил я шутнику.

— Низ и верх понятия относительные, — услышал я в ответ. — Пространство и время придумано людьми.

— А ты разве не человек?

Мой собеседник как будто задумался.

— Нет, — ответил он после долгой паузы. И, совсем как в старомодном романе: — С кем я имею честь разговаривать?

Я назвал свое имя.

— То-то у тебя мой голос!. Спустись ко мне вместе с главным ангелом. Я — Логос!

Потом оказалось, что ангелами он называл обслуживающих его кибернетиков — из-за гравитонных крылышек. Восемьдесят подземных этажей были единственным местом в огромной стране, где первоначальное практическое изобретение профессора Артура Холина нашло применение. Промежутки между электронными блоками были такой, протяженности, что продвигаться по ним можно было бы лишь при помощи механического транспорта. А Логос не любил шума. Вот мы и парили, как ангелы, по безмолвным коридорам. Я тоже. Почему-то Логос почувствовал ко мне особую симпатию и пожелал, чтобы я совмещал пост президента с должностью главного кибернетика. Собственно говоря, это была синекура.

Я прошел годичный курс гипнообучения, но мои технические знания ни разу не потребовались. С меня не требовалось ничего, как только сидеть перед разговорным устройством, слушать его бесконечные разглагольствования, и время от времени рассказывать об исчезнувшей в пучине Атлантиде XX века.

— Ты спешишь? — сказал Логос, заметив, что я сверяю время по часам. Видеть он тоже мог, но только то, что показывали телеоны. — Правильно, тебе ведь сейчас выступать в телецентре. Я прочел твое обращение к народу. Мы с тобоой много спорили, поэтому я рад, что ты наконец согласился со мной. Стабильная Система — самое гуманное, справедливое и разумное общественное устройство за всю историю человечества.

Неужели и у меня бывает такой же, насквозь пропитанный бахвальством голос? — подумал я, заранее предвкушая заготовленный ему сюрприз. Печатный текст речи предназначался исключительно для Логоса. Все правительственные выступления проходили его предварительную цензуру — то ли оттого, что он не слишком доверял человеческому благоразумию, то ли потому, что испытывал страсть к чтению. Миллионы выходивших когда-то книг были им усвоены давным-давно. А сейчас, к сожалению, не было иных литературных новинок, кроме сводок полиции о боях с клановцами.

Лайонелл был прав — как всякого диктатора, Логоса было не трудно обмануть. Но он был до крайности подозрителен — ив этом тоже проявлялся типично диктаторский характер. Самым страшным была абсолютная невозможность сказать ему правду. Ведь признать, что его смогли ввести в заблуждение, означало для Логоса — засомневаться в своей безошибочности. А согласно заложенной в него с самых первых дней программе, безошибочность являлась основой его существования.

Вначале я, ослушавшись Лайонелла, пытался раскрыть ему глаза на то, что произошло и происходит в действительности. Он счел меня частично потерявшим рассудок. Это дало совершенно неожиданный результат.

Решив, что анабиоз отрицательно влияет на психику, Логос запретил его. Он действительно заботился о людях, но по законам иной, нечеловеческой логики.

Биодома долго пустовали, а затем я, достаточно ознакомившись с его характером, начал свою великую битву.

Я лез из кожи вон, чтобы доказать свою нормальность.

Логос сделал именно то, чего я добивался, — снял запрет на анабиоз.

Вскоре после этого меня навестил один из самых замечательных людей Эры Стены — муж моей двоюродной племянницы Изольды Мортон. В свое время я был немало удивлен, узнав в благообразном старике в накинутой на дряхлые плечи сенаторской мантии своего бывшего телохранителя Джеймса.

— Рад вас видеть, Джеймс! Вы явились на этот раз в качестве сенатора или моего бывшего телохранителя? — усмехнулся я, и виду не подав, что ожидал его с таким же нетерпением, с каким виртуоз шахматного боя, заранее рассчитав всю партию от дебюта до эндшпиля, ждет предугаданный им ход противника.

— Я пришел к вам как президент одного государства к другому! — Моя ирония ничуть не подействовала на его величественную осанку.

— По-моему, у нас существует только одно государство.

— Мой дорогой Мортон, мы не дети! Вам, слава богу, восемьдесят шесть лет, мне тоже не намного меньше. Не будем играть в прятки! Клан в моем лице предлагает вам самую выгодную сделку, которую когда-либо одно государство предлагало другому. Анабиоз должен быть немедленно отменен! За это мы обещаем не трогать богатых. Наше центральное электронно-вычислительное устройство подсчитало, что на одном миллионе анабиозников мы теряем больше, чем на одном живом миллионере.