— Это все, Вася. Последний вклад.

Загорелый покивал головой, выбрал из драгоценной груды кольцо с изумрудом, вынул из нагрудного кармана металлическую авторучку и убрал сверток. Зажав авторучку между пальцами, он раскрыл ладонь с изумрудом.

— А это лично вам, Андрей Емельянович, подарок вашей внучке на свадьбу.

Старик нерешительно протянул руку, лицо его вдруг сморщилось, он явно собирался заплакать от признательности, но не успел — загорелый быстро поднес к своему носу платок, как бы намереваясь высморкаться, и в то же мгновение нажал пружинку авторучки…

Через несколько минут он снова растворился в толпе горожан и туристов.

Прохожие обнаружили на скамейке парка труп старика, рука которого была вытянута как бы за подаянием.

Вскрытие установило, что Андрей Емельянович Зотов, художник, 81 года, русского происхождения, скончался от сердечного приступа…

Москва, 17 ноября 1982 года

«Сегодня я увижу Риту!» С этой мыслью я окончательно проснулся и привычным движением включил настольную лампу. За окном было ещё темно, и вставать, естественно, не хотелось. Который же может быть час? И в эту секунду выстрелил дробью стук в дверь. Ирка Фроловская, приходящая племянница одной из моих древних старушек-соседок, проверещала в щёлку: «Шурик, Шурик! Смотри скорей, во что твои джинсы превратились!»

Японский городовой! Совсем о них забыл. Как ошпаренный кот, я выскочил в одних трусах в коридор. Мои «вранглеры», краса и гордость юридического факультета, купленные за полторы сотни у фарцы, лежали в кухне скукуженные на длинной батарее радиатора. О том, чтобы их теперь надеть, не могло быть и речи. Я ужаснулся: не хватало ещё опоздать на своё первое дежурство!

— Утюг есть? — заорал я.

Фроловская притащила из тёткиной комнаты допотопный чугунный утюг, поставила на конфорку и мы долго на пару брызгали на джинсы водой. Потом Ирка пыталась их отгладить. Пока что я наскоро сполоснулся ледяной водой за самодельной занавесочкой в кухонном аппендиксе (удобства в нашей перенаселённой квартире минимальные), побрился, проглотил два холодных крутых яйца, запил их кефиром, втиснулся в джинсы, ещё довольно мокрые в поясе, надел новую красно-чёрную ковбойку. Из зеркала на фоне ярко-розовых обоев на меня смотрел вполне симпатичный шатен, двадцати пяти лет от роду. Я схватил куртку, крикнул Ирке на бегу «спасибо» и почти кубарем скатился с лестницы. Было уже без двадцати десять. Черт с ними, с мокрыми джинсами, розовыми обоями и холодными яйцами! Жизнь — скверная штука. Но сделать её прекрасной и удивительной совсем нетрудно — сейчас я увижу Риту!

Проходным двором я пробежал мимо Филипповской церкви, перемахнул через литую оградку Гоголевского бульвара и на приличной скорости добежал до остановки. Влезть в переполненный троллейбус было, как говорится, делом техники. Поставив ногу на нижнюю ступеньку и ухватившись за хлястик шинели какого-то верзилы-полковника, я полностью отдался в руки двум студенточкам, которые изо всех сил протолкнули меня в глубь троллейбуса тринадцатого маршрута, следующего до Трубной.

Водитель резко затормозил — какой-то забулдыга или столетняя арбатская старушенция перебегали дорогу на красный свет. Пассажиры в проходе дружно покатились вперёд, к кабине водителя. Я не удержался на ногах и плюхнулся на колени пышнотелой даме в лисьей шубе.

— Саша, — кто-то негромко назвал моё имя. Я обернулся. Рядом с пышнотелой сидел не кто ной, как мой шеф и наставник — советник юстиции Константин Дмитриевич Меркулов, следователь по особо важным делам Мосгорпрокуратуры.

— Вы что, не из дома? — спросил я, зная, что он живёт в другом конце Москвы.

— Ваша правда, гражданин начальник, — кивнул Меркулов.

— Откуда же? — спросил я и спохватился: вопрос был некоторым образом бестактным.

Тем не менее Меркулов ответил:

— С Пироговки.

— Из морга? — Я почему-то решил, что следователь Меркулов уже с утра раненского успел побывать на вскрытии в одном из двух моргов, расположенных на Большой Пироговской.

— Слава Богу, нет. Не из морга. Лёля моя опять в больницу легла. Я достал тут по великому блату алтайского мёду. Натуральный мёд, знаешь, при её болячке — первое дело, излечивает лучше всяких антибиотиков.

Дубина стоеросовая! как это я забыл? Дело в том, что мой начальник — личность из ряда вон выходящая, стандартность решений ему чужда, даже в личной жизни. Про Меркулова в прокуратуре ходило много легенд, одной из которых была история его женитьбы. Несколько лет назад старый холостяк Меркулов, которому тогда уже было за тридцать, влюбился как первокурсник. Объектом его любви была тихая женщина Лёля, больная туберкулёзом, да ещё с «грузом» в образе белокурой тоненькой девочки Лидочки. История эта, конечно, смахивала на «Даму с камелиями», но с привкусом соцреализма — Костя не слушал ничьих отговоров.

Теперь Меркулов каждое утро провожает Лидочку в школу и время от времени возит жену в туберкулёзную клинику, свято веря, что наступит счастливый день, когда его Лёля окончательно вылечится.

Троллейбус тем временем подкатил к Никитским Воротам. Салон наполовину освободился: большая часть пассажиров — сотрудники Телеграфного Агентства — высыпали на улицу. Я сел на освободившееся место рядом с Меркуловым. Он молчал. За окном промелькнуло безвкусное здание нового МХАТа. Потом памятник Пушкину, Агентство печати «Новости». Троллейбус подъезжал к Петровке. Мы с Меркуловым сошли с задней площадки и, перейдя дорогу на красный свет, двинулись к ГУВД — Главному управлению Внутренних Дел. Минут через пять мы приступили к служебным обязанностям. Началось моё первое дежурство по городу.