Наконец я не выдержал.

— Москвич? — спросил я паренька.

— Ага, — с готовностью откликнулся тот, — а что, очень заметно?

— Ещё бы тебя не заметить! Один только язык на три четверти у плеча… благо, он у тебя без костей! Советы давать, я вижу, ты горазд, а вот сам лопату вряд ли в руках держать умеешь. Верно?

Кто-то из малышей, стоящих на отвалах, хихикнул.

— А вы меня испытайте, — с обезоруживающей откровенностью ответил вихрастый. — Вот возьмите к себе… Я многостаночник: могу языком, могу, если надо, и лопатой…

— Если не проспишь завтра утром — приходи с лопатой, — ответил я. — А сейчас уже конец работы скоро…

На следующее утро Слава, как звали паренька, пришёл вместе со всеми к шести часам. Пришёл и остался с нами до конца раскопок — неистощимый балагур, весельчак, ни минуты не закрывающий рта, но работник действительно отличный. Он каждое лето отдыхал в Криушкине у деда с бабкой и был, что называется, здесь «своим» москвичом.

Зимой, разыскав меня в Москве, он попросился на следующее лето. И я его взял — на этот раз уже в качестве помощника, на которого мог вполне положиться…

Разгадать загадку Дикарихи удалось не сразу. Помогли все те же черепки. И ямы, в которых они были найдены.

Если выкопать яму в чистом грунте, а потом засыпать её этой же землёй, то в засыпке окажутся перемешаны чистый песок и глина с комьями дёрна. Так будет от верхних слоёв до дна ямы. Вот там, на самом дне могильных ям, вернее, в их нижней части, и следовало искать разгадку: какие черепки там лежат? Если бы во всех ямах внизу, ниже уровня культурного слоя, оказались одинаково черепки фатьяновские и более поздние, было бы ясно, что могильник возник после того, как здесь отложился культурный слой. Но в том-то и дело, что набор черепков в могильных ямах был неодинаков.

По составу встреченных черепков все ямы оказалось возможным разделить на три группы: в одной из них не было решительно никаких черепков, хотя они лежали под наиболее насыщенными находками слоями, в другой оказались только фатьяновские черепки, а в третьей — и фатьяновские и ложнотекстильные. Так всё стало на свои места.

Могильник возник во второй половине второго тысячелетия до нашей эры на берегу озера и чистого светлого ручья, вытекавшего из родника, по-видимому, в небольшой сосновой рощице, от которой остались следы корней в грунте. Тогда там и были выкопаны первые могильные ямы, в которые, кроме сосудов, не попало ни одного постороннего черепка.

Позднее на Дикарихе появились фатьяновцы. Маленький посёлок владельцев кладбища, как можно думать, находился чуть поодаль, по направлению к Кухмарю, но фатьяновцы остановились именно здесь, в священной роще. Почему? Да потому, вероятно, что у них не было иного выхода.

Что-то произошло с группой этих древних животноводов. Быть может, они спасались от какого-то врага, подобно тому, как два с половиной тысячелетия спустя половцы, спасаясь от татар, искали защиты у русских князей.

Оказавшись на чужой территории, фатьяновцы вступили в священную рощу, отдавая себя под защиту местных богов и духов предков, признавая их своими заступниками, готовые войти в их племя. Храмы всегда служили прибежищами преследуемым, и если боги не всегда помогали, то виноваты в этом, как правило, оказывались всё же не боги, а люди.

Что случилось с фатьяновцами? Могильник, как мы видим, продолжал расти и потом. Но вот что интересно: в следующих по времени могильных ямах, где встречаются фатьяновские черепки вместе с ложнотекстильными, на некоторых сосудах появляется самый что ни на есть фатьяновский узор!

Так, может, их всё же приняли?..

Необъясненным оставалось «поселение» ложнотекстильной керамики. Меня смущала незначительность находок и словно нарочитая небрежность многих орудий, как будто сделаны они были не для работы… И слишком мало было керамики — не больше трёх десятков сосудов, часть которых даже удалось склеить.

Разгадку я нашел только в прошлом году — и не здесь, а в Молдавии.

Вместе с Г. Б. Фёдоровым на его «Антилопе» мы возвращались из Алчедара в Балцаты. Возле одного села машина задержалась: заливали воду. Неподалеку, на противоположной стороне долины, виднелось деревенское кладбище — небольшой участок земли, обнесённый загородкой. Внутри — ни травинки, вытоптанная и голая земля. Я привык, что в России деревенские кладбища занимают, как правило, самые красивые и зелёные места, над могилами шумят деревья и ни серп, ни коса не трогают буйной и сочной травы.

Контраст меня поразил.

— А здесь такой обычай, — рассеял моё недоумение Георгий Борисович. — Здесь они, наоборот, вырывают всю траву. А когда приходит день поминовения усопших — собираются на могилы, пьют, едят и обязательно бьют ту посуду, в которой принесли пищу. Так что всё кладбище бывает усыпано черепками…

И тут я вспомнил о Дикарихе. А не является ли её «культурный слой» такими же остатками тризны, которая символизировала непрерывающуюся связь с ещё живущими членами рода? Тогда можно объяснить и эти слабые кострища, и то, что подклеиваются воедино отдельные черепки, и многое другое. Только вот как связать с такой тризной кремнёвые орудия?