– Приезжие мы, из самой Москвы. Господин ваш дома?

– Михаила Андреевич-то? Вестимо, дома!

– А ну, доведи ему, пусть выйдет на миг!

Через несколько минут на крыльце появился высоки! и крепкий мужчина, с красиво вьющимися седыми волосам! и короткой полукруглой бородкой. В левой руке он держал высоко поднятую горящую лучину, правой на ходу застегивал изрядно поношенный синий кафтан. Лица его, наполовину скрытого движущимися пятнами теней, нельзя было как следует разглядеть, но в голосе прозвучало неподдельно радушие, когда он, увидев перед собою трех незнакомцев сказал:

– Никак, Господь послал мне гостей? Добро пожаловать! Что честные люди, то вижу и сам, а как звать-величать, чаю от вас узнать.

– За привет и за ласку тебе спасибо, почтенный хозяин,– выезжая вперед, ответил Карач-мурза.– Я боярин Снежин, Иван Васильевич, и еду со своими слугами из Москвы в Карачев и далее. Да вот, в пути нас настигла ночь и конь, на беду, захромал. Ежели найдется у тебя где переспать да лошадям по охапке сена,– ничего более нам и не надобно, а тебе навеки будем благодарны.

– Все найдется, боярин, милости прошу! Живем не богато, но голодным либо непривеченным отселе, благодарение Господу, еще никто не уходил. Сделай милость, заходи в дом, а о слугах твоих и о конях мои люди позаботятся. Эй, Игнат, слышишь? – обратился он к бородатому мужику, стоявшему у крыльца.– Чтобы все было как подобает, да перво-наперво поднеси людям с дороги по чарке,– скажи Арине Михайловне, что я велел.

– Будь надежен, Михаила Андреич, я, чай, обычай знаю.

– Ну, вот. А ты, Иван Васильевич, может, в баньку с дороги-то? Как раз натоплена, я и сам только что парился. Тем временем и ужин поспеет.

– Благодарствую, боярин,– ответил Карач-мурза, не знавший, как величать собеседника,– от бани не откажусь: четыре дня почти не слезал с седла.

– Ну, вот и добро! Идем, я тебя проведу. А до боярина мне далеко,– зови меня без чинов, Михайлой Андреевичем.

Любит русский человек помыться-попариться, и в прежние времена пригласить званого или нечаянного гостя в баню было столь же в обычае, как предложить ему потрапезовать.

На Руси, с самой глубокой древности, баня была неотъемлемой принадлежностью каждого домашнего очага, и мылись в ней по возможности ежедневно, что некоторые западные историки отмечают с иронией, как своего рода блажь или чудачество, тем лишний раз подтверждая достоверность факта, о котором сохранилось немало и других исторических свидетельств.

Древнейшее из них,– записанное одним из греческих авторов третьего века и переведенное на славянский язык нашими первыми летописцами,– принадлежит апостолу Андрею Первозванному, как известно, проповедовавшему христианство в восточнославянских и скифских землях. Вот что он рассказывал, возвратившись оттуда: «Дивно видех аз само, словеньскою землею идучи, бани древенны зело натоплены. И людие тамо совлокут с ся одежды и остануться нази, и облеюти ся квасом, и взяв прутие младое биют ся сами, и тако ся добьют, едва вылезут живы, и облеют ся водою студеною и тогды оживут. И то творят по все дни,– мовение себе, а не мучение».

Некоторые историки склонны считать автором этого свидетельства не Андрея Первозванного, а другого христианского проповедника Андрея, побывавшего на Руси в седьмое или восьмом веке, но даже и в этом случае оно относится седой древности, и уже первый киевский летописец Нестор приводит его в своей «Повести временных лет».

Другое документальное доказательство того, что баня в жизни древних русов имела первостепенное значение, мынаходим в мирном договоре, заключенном киевским князем Олегом с Византией, после победы, одержанной над нею в 907 году. Несмотря на краткость этого договора, текст которого сохранился до наших дней, в нем точно оговаривается, что русским послам и купцам, приезжающим в Царьград, в числе прочих видов жизненного и бытового обеспечения, должны быть предоставлены бани, в которых они могут «мытися елико хотят».

Из того факта, что подобное требованье включается в столь важный государственный документ, логически вытекают два вывода: что в десятом столетии частое мытье в бане русы считали одной из важнейших человеческих потребностей и что в блистательной Византии эту потребность нелегко было удовлетворить.

Можно было бы привести еще много подобных свидетельств. Баня часто упоминается в наших летописях, в целом ряде старинных русских былин и народных сказок, ей посвящены десятки, если не сотни, пословиц и поговорок, среди которых есть и такие: «Мой в церкви душу, а в бане тело», «Без бани нам не живать,– баня вторая мать», «Без бани мы бы все пропали» и т. д.

Эту любовь к чистоте тела русский человек в неприкосновенности пронес через века своей истории, и потому особенного удивления заслуживают попытки некоторых западных историков изобразить наших предков как дикий и грязный народ, тогда как именно они могли служить образцом чистоплотности для других народов.

*По преданьям, апостол Андрей Первозванный водрузил крест на месте нынешнего Киева, а после дошел до Новгорода, где оставил свой жезл. Таким образом, его свидетельство относится именно к тем народам, которые позже приняли имя Руси.