– Расскажи все, с самых начал: как заявился сюда боярин, что о себе поведал и далее, день за днем, слово за словом, все, что было у вас говорено.

– Да ведь мы же тебе даве все обсказали! Ну, коли желаешь, повторю: приехал, значит, боярин ввечеру, попросился ночевать,– конь у него охромел в дороге… Сказал, что едет из Москвы в Карачев, а звать его Иваном Васильевичем Снежиным. Потом стали вечерять, и батюшка уговорил его пожить у нас, доколе не завершит делов своих в городе…

– А не сказал он, какие у него тут дела?

– Говорил, что надобно ему повидать князя Святослава Титовича, да еще кой-кого в Карачеве, а после ехать в Звенигород.

– А за трапезой у вас о чем был разговор?

– О разном… Родитель много ему рассказывал о князе нашем покойном, Василее Пантелеевиче, и о всех тех делах.

– И что же, боярин с охотою о том слушал?

– Вестимо, с охотой, матушка! Еще и сам его все выспрашивал.

– Добро… А наутро что он стал делать?

– Наутро? За раннею трапезой спросил он, жив ли Семен Никитич Алтухов, и, узнавши, что жив, тотчас поехал к нему. Воротился к вечеру.

– Али он и прежде знавал Алтухова?

– Того не ведаю, маменька, он ничего не говорил.

– Сколько же дней он тут прожил, до того как его сохатый боднул?

– Дней семь либо восемь, уж, не помню точно.

– И что делал во все те дни?

– Да ничего, маменька! Раза два-три выезжал в город, а то с нами время коротал.

– И тебе с ним часто доводилось беседовать?

– Да, почитай, каждый день.

– Наедине?

– Бывало и наедине,– помедлив, ответила Ирина и порозовела, что не укрылось от пытливого взора матери.

– И он о себе либо о своей жизни ничего тебе особо не говорил?

– Ничего, матушка!

– Припомни добро. Может, не прямо, а каким обиняком обмолвился он о родителях своих либо о себе самом?

– Нет, вроде и обиняком не говорил… Уже после, в горячке, плел он, правда, всякую диковину… Ну, да ведь в беспамятстве человек чего только не скажет!

– А что он говорил в беспамятстве?

– Да всякую гиль… То возомнил себя татарином, а то вдруг сыном князя Василея Пантелеича. Аллаха тоже поминал… Все ехать куда-то рвался… Я уж всего и не упомню!

– Так… Ну, теперь слушай, Ирина,– помолчав, продолжала Аннушка, и голос ее стал суров: – Сказывай, как перед Богом: что промеж им и тобою было?

– Христос с тобой, матушка! Что же быть-то могло?

– О чем вы с ним наедине беседовали?

– Да о всяком… Нешто теперь все припомнишь!

– Был у вас о любви разговор?

– Да что ты, матушка, ровно на дыбе меня пытаешь? – рассердилась наконец Ирина.– Что я, девка на выданье либо черница? Уже и говорить с человеком нельзя!

– Ирина! Ты его полюбила!

– А хотя бы и полюбила! Кому от того худо?

– Безумная! Ты понимаешь ли, что говоришь?! Ведь ежели промеж вас что было,– тебе теперь только одна дорога: в монастырь! Да и то не знаю, простит ли Господь!

– Царица небесная! – испугалась Ирина, думая, что мать теряет рассудок.– Это за то, что женат-то Иван Васильевич? Почитай, в монастырях и местов бы таким не хватило! Да и не было у нас с ним ничегошеньки, Богом тебе клянусь!

Но Аннушку это не удовлетворило. Расстегнув ворот летника, она сняла с себя золотой нательный крестик и протянула его Ирине:

– Целуй на том крест! На кресте поклянись, что ничего, опричь разговоров, промеж вами не было!

Ирина медлила, но видя, что глаза матери наполняются ужасом, а лицо постепенно белеет, она решилась:

– Целовала я его однажды… в тот миг, когда увидела, что Господь от него смерть отвел. Да едва ли он это и помнит… А больше ничего не было, в том спасением души моей клянусь и святой крест целую!

– Слава Христу и Пресвятой Деве,– с облегчением выдалось у Аннушки. – Не попустил, значит, Господь… Ну, теперь собирайся: поедешь погостить к сестре, в Елец. Сей же час велю закладывать возок. А невдолге, когда можно будет, сама за тобой приеду…

– Маменька, ужели же у тебя сердца нет? – с отчаяньем воскликнула Ирина.– За что ты меня отсюда гонишь?

*Гиль – чепуха, чушь.

**Черница – монашка.

– Не гоню, ласточка моя, а так надобно, нежно промолвила Аннушка, обнимая плачущую дочь.– Когда воротишься, я тебе все расскажу, а пока уезжай и верь, я лишь доброго тебе желаю.

– А за ним кто же ходить-то будет? Ведь он еще как дитя беспомощный,– сквозь рыдания вымолвила Ирина.

– О том не кручинься, донюшка! Я от него шагу не отойду, как мать ему буду, доколе он вовсе не поправится!