– Царь Мидас, – шептала девушка. – Он превращает людей в золото…

– Заладила, – огрызнулся демон, пробиваясь сквозь отряд польских кирасир к кремлевской стене, где зияли дыры от развороченных могил. – Ну, теперь ты все знаешь. Охота обсудить с подругами? Срочно запишись на ток-шоу.

Светланой овладела жесточайшая досада. Она бы с удовольствием вырвала руку и убежала, однако идея остаться наедине с Мидасом не казалась ей блестящей. Прикинув это, она решила удовлетвориться легким скандалом.

– Чего же ты тогда молчал, скотина? – возвысила голос невеста.

– Чтобы избежать миллиона идиотских вопросов, – хамски оправдался Агарес. – Блондинке же мало спросить – она из тебя всю душу вытащит.

Продолжая препираться на ходу, они бегом миновали толпу зевак: плюясь семечками, те увлеченно наблюдали словесное сражение между светлейшим князем Григорием Потемкиным и сиятельным графом Григорием Орловым. Засучив рукава камзолов, старики напоминали двух нахохлившихся петухов.

– Изыди отседова, пес, – наседал разгоряченный Орлов. – Это ты, черт одноглазый, меня из постели Катеньки [73] вытащил. Ну, готовься – нашел я тебя. Теперича на Страшный Суд точно без второго глаза отправишься.

– Я вытащил? – пихал его в грудь Потемкин. – Проблядь твоя Катя, каких свет не видывал! Не был еще в архивце державном? Так сходи, погляди, каковы отписки-то от меня лежат: «У тебя, матушка, было пятнадцать кобелей, а я шестнадцатым быть не желаю!» [74] Это из-за тебя, подлеца, немчины картинки подвижные снимают, где Катя с конем ублажается. А на хрена ей сдалась сия убогая кляча, ежели у меня – в полтора раза больше?

На этой фразе дискуссии пришел конец: Орлов ударил Потемкина в здоровый глаз. В ответ светлейший, обрушившись на сиятельного всей своей тушей, повалил того на брусчатку и стал кусать, пытаясь выхватить из щеки кусок мяса. Молодой человек среди зевак с нездоровой кожей, в истлевшем прусском мундире и обсыпанном мукой парике радостно потеребил торчавшую из уха вилку. Стоя на приличном расстоянии, он обозревал драку, обмениваясь сочащимися счастьем комментариями с курносым мужчиной средних лет. Поперек шеи собеседника в форме рокового банта туго стянулся белый шарф: это были императоры Петр III и Павел I [75] . Знаменательное крушение вертолета у собора Василия Блаженного уже через минуту было забыто окрестной публикой: с начала Апокалипсиса Красную площадь завертело в таком калейдоскопе событий, что народ пресытился зрелищами. И уж тем более мало кого интересовала парочка, бегущая на всех парах к Боровицкой башне, – мужик с АКМ, распустивший белые волосы поверх черного плаща, и блондинка, давно смирившаяся с мокрой майкой и грязными шортами.

Кар первым выбрался из-под гнутых лопастей разбитого вертолета. Выглядел он не лучшим образом – выбитый глаз вытек на щеку, левая рука бессильно повисла вдоль тела, сломанная в двух местах. Не говоря ни слова, офицер вскинул здоровой рукой MП5 – короткая очередь перерезала тело Аваддона пополам. На брусчатку, весело звеня, посыпались гильзы. Какая-то «новоживая» фотомодель, погибшая в девяностые на разборке в сауне, истерически завизжала – скорее по привычке. Вытащив застрявший в губе осколок стекла, Кар шагнул к распростертому телу… но оно вдруг само поднялось к нему навстречу: быстро и упруго. Из круглых дырочек на груди ангела толчками выплескивалась кровь. Стиснув пальцами серебро, он стянул с лица маску – и Кар невольно попятился. На него смотрели два глаза: необычные, каких он никогда не видел в своей жизни. В них не было ни белка, ни зрачка: все пространство от верхнего до нижнего века было залито кромешной тьмой – обволакивающей льдом, навевающей безысходную осеннюю тоску. Глаза моргнули, наливаясь тусклыми отблесками бездны.

– Чувствуешь радость, а, красавчик? – бесстрастно сказал Аваддон. – Вот поэтому меня и заставляют носить маску. Стоит мерзавцам заглянуть мне в лицо, как у них случается приступ кратковременной депрессии. Особенно хорошо действует на женщин. Да, в общем, это неважно. Твоя проблема в другом – пули причиняют мне боль. Однако я не могу умереть: даже на одну минуту, как это случается со всеми при Апокалипсисе. А вот ты – можешь.

Выстрелы вбили кожаные лоскуты от куртки в грудь Кара, перемешав фонтанирующую кровью плоть с материей и пуговицами, – труп отшвырнуло в сторону, к одному из костров. Не делая паузы, ангел направил дуло автомата на обломки вертолетной кабины, в едином ритме со стволом «калашникова», блестящим от оружейного масла, задергалось облившееся клюквенно-красным лицо пилота. Автомат звонко клацнул пустым магазином: не отрывая взгляда от вертолета, Аваддон лихорадочно обшаривал камни в поисках нового рожка. Святая матерь, да где же он?!

– Я ведь просил тебя по-хорошему, – раздался вкрадчивый, негромкий голос от вертолета – и ангел удивился, что слышит его в шуме толпы. – Я знаю, где она… я вижу ее — прямо сейчас. Иди ко мне… просто подойди ко мне…

Мидас странно двигался – боком, согнувшись, мягко и бархатно, как кошка. Аваддон отметил, что взгляд его крошился — он смотрел и на него, и одновременно на всех людей на площади. На молочно-белой коже царя не было ни единой царапины – каким-то чудом он не пострадал при падении вертолета. Наконец-то, нащупав рожок, ангел вставил его в автомат и оттянул затвор, досылая патрон в ствол. Мидас спокойно стащил с руки перчатку.

В этот момент вертолет взорвался.

Куски дюралевой обшивки врезались в тела людей: пилота, безжизненно обмякшего за штурвалом, разорвало в клочья. Белокожего ударило в спину плотным воздухом взрывной волны: сам того не ожидая, он, потеряв равновесие и почву под ногами, полетел вперед, нелепо махая конечностями. Внезапно у царя потемнело в глазах: ствол автомата ткнул его в солнечное сплетение. Польза от удара тоже была – падение врага застало ангела врасплох… сильный рывок заставил его выпустить оружие. Аваддон с Мидасом повалились на камни. Отдавая себе отчет в происходящем, ангел первым делом перехватил руку противника пониже запястья. Корчась от боли в животе, белокожий, не снимая с лица улыбку, изо всех сил пытался коснуться Аваддона. Его пальцы отчаянно извивались, изображая карликового спрута: он вытягивал их так, что суставы трещали – однако до желанной кожи ангела недоставало пары миллиметров. Аваддон, пытаясь одновременно колотить царя ногами, скреб камни и старался подтянуть к себе ремень автомата. Краешком глаза он заметил, как из горящих обломков вертолета поднялись две темные фигуры: только что убитый боевик с МП5 на плече и неизвестный человек, у которого тлело все лицо. Помощи ждать было неоткуда – столпившись поодаль, зеваки азартно наблюдали схватку с Мидасом, точно матч по боксу. «В фильмах обычно кричат: „Я полицейский!“, – подумал Аваддон. – А что, если я крикну: „Спаси свою душу, поддержи ангела!“? Ни хрена это не поможет». Он ударил Мидаса головой в лицо – носовая кость сломалась, в глотку царя хлынула кровь. Откатившись в сторону, Аваддон на четвереньках, словно уличная собачонка, скользнул между ног зевак, исчезнув из поля зрения. Мидас быстро поднялся. Сложив полной горстью левую ладонь, он осторожно прижал ее к сломанному носу, часто булькающему кровавыми всхлипами.