— Не нужно столько сарказма, Надир. И не смотри на меня так, будто у меня приступ паранойи.

— Я бы так не сказал, — ответил Ширази. — Что я бы сказал, так это то, что тебе не хватает научного подхода. Ты слишком упряма. И не только в этом деле.

Надир все еще злился, что Мадлен отказалась готовить еду для семьи. Она заявила, что это его обязанность не меньше, чем ее. И вообще она готовить не умеет.

— А еще биохимик! — сказал тогда Надир с презрением.

Они рассмеялись и потому не поссорились.

— Ладно, я-то не робот, — вмешался Орм. — И я точно знаю, что никакие механические или электрические устройства для моей левитации не применялись. Если у этих людей и есть антигравитация, то на мне антигравитационных устройств в любом случае не было.

Мадлен снова взялась за вилку, глянула на остывшее мясо, вареный картофель и спаржу и отложила вилку опять.

— У них должны быть какие-то силовые лучи.

— Их бы я точно почувствовал, — рассмеялся Орм.

— А испарившаяся кровь? — напомнил Бронски.

— Химическое соединение или смесь, — стояла на своем Мадлен.

— Послушай, — сказал Орм, — разве ты не почувствовала, что этот баран живой?

— Ничего я не почувствовала!

— Ты вообще ничего не чувствуешь, — резко сказал Надир. — Я это стал замечать последнее время.

— Воздержимся от перехода на личности, — холодно заметила Мадлен.

Надир раздраженно и резко встал и вышел из дому широкими шагами. Он от души хотел бы хлопнуть дверью, но гидравлическая система такого не позволяла.

— Не знаю, что мне с ним делать, — сказала Мадлен. — Мы бы вполне с ним поладили, если бы не это… вокруг Иисуса…

Орм и Бронски промолчали. Их тоже не обошли проблемы, волнующие иранца. Но неприятие Надира было куда сильнее — он же был мусульманином.

В конце концов, Бронски был воспитан в ортодоксальном иудаизме, и вернуться к вере отцов ему было проще. Орм бы христианином, и пусть ему даже придется стать марсианином, он все равно останется христианином, хотя вряд ли большинство землян его таковым признает. Пока что, мрачно подумал он.

Надир Ширази, как и эти двое, тоже был ошеломлен очевидностью, что человек, известный как Иисус Христос больше чем человек. В его религии Иисус был великим пророком — величайшим до появления Мухаммеда. Ни один набожный мусульманин не позволил бы себе пренебрежительного упоминания об Иисусе. Что раздражало мусульман в христианах — это то, что они обожествляли Иисуса. Он не был сыном Бога от божественного зачатия, не был сам Богом, и никакой Святой Троицы на свете нет.

Но вот человек, по всей видимости тот самый Иисус, отрицающий свою божественность и девственное рождение. Однако он сын Бога, пусть даже приемный сын Его. Он был воскрешен, хотя священный Коран мусульман отрицает, что он вообще умер на кресте.

А главное, что мешало обратиться — для этого пришлось бы стать евреем. Мухаммед в борьбе за свою религию был предан пустынными племенами иудеев, состоявшими в основном из новообращенных арабов, и так родилось давнее и стойкое предубеждение против евреев. Но Пророк назвал евреев в числе Людей Книги, Ветхого Завета, который Пророк почитал. А терпимые вожди мусульман раннего средневековья, особенно на Иберийском полуострове, позволяли евреям молиться, как им вздумается, и даже назначали их своими визирями. Высоко почитались еврейские философы и ученые. Но конфликт обострился и углубился в связи с сионизмом, палестинским вопросом и возникновением Израиля. Этот конфликт носил в той же мере экономический и политический характер, что и религиозный, но для мусульман дело было прежде всего в религии. Ширази был не арабом, а иранцем, и его страна до последнего времени не была вовлечена в прямую войну с Израилем. Но большинство иранцев сочувствовало своим единоверцам-мусульманам, так что быть мусульманином означало ненавидеть евреев.

Ширази без труда мог подружиться с Бронски. Человек высокообразованный, он скептически относился к буквальному истолкованию Корана. В Иране у него хватало осторожности держать свой скепсис при себе, высказываясь разве что в обществе друзей-единомышленников. Ему даже пришлось в конце концов покинуть страну — он не мог вынести подавления свободы слова и арестов своих друзей за недостаток веры.

Да, он мог дружить с отдельными евреями, но в нем по-прежнему жила глубокая антипатия к их религии. Он мог признать, что это отношение в основе своей эмоционально, и все же эти рефлексы были выше рациональности. И, сознавая это, Ширази все же был не в силах ничего изменить.

Сейчас же перед ним, мусульманином, появилось неопровержимое доказательство, что иудаизм — истинная религия. Как могло быть иначе, если эта религия представила ему живого Иисуса, которого Ширази, согласно Корану, считал горсткой истлевших костей в скальной гробнице, ждущих всеобщего воскрешения в последний день? Признав, что Иисус тот, кем себя объявляет, Ширази все еще терзался противоречиями. И битва в его душе шла столь же яростная, как в душе Мадлен, хотя боролись там другие силы.

Собственная гражданская война была и у Орма. И казался очевидным способ, как ее прекратить. Всего только и нужно, что пойти к ближайшему раввину и сказать, что хочешь обратиться в веру. И разумом, и чувствами Орм склонялся к этой мысли. Но что-то в душе восставало против этого, рождало мощное глубинное противотечение. Что это было — Орм не знал. Быть может, то, что он слышал когда-то об Антихристе — лже-Христе, который появится перед днем Страшного Суда. Об этом он читал в Библии, слышал в проповедях, и много говорили об этом его родители.