Здоровяк встал рядом, деловито встряхнул такой же, купленный у кассира, пакет и переложил туда чипсы, пиво и колбасу. Сигаретную пачку он вскрыл, выбросил целлофановую обертку в стоящее рядом мусорное ведро, а сигареты сунул в карман джинсов. Он каменной глыбой возвышался над сутулой оплывшей фигурой связника, и каждому было ясно, что никогда он не превратится в такое немощное существо, он и в шестьдесят останется настоящим мачо. Стопроцентным.

Одно из его прозвищ так и звучало, кстати, – Мачо. Хотя по настоящему паспорту, который остался в сейфе за океаном, он звался Биллом Джефферсоном, а по поддельному, или, как говорят профессионалы, – по документу прикрытия, который лежал в левом кармане джинсов, он являлся гражданином России Михаилом Сильновым. Но имя Мачо подходило к его облику больше всего.

Итак, Мачо вскрыл сигаретную пачку, взял пакет с колбасой, пивом и чипсами и вышел на улицу. На крыльце остановился и закурил. Поверх огня зажигалки бросил короткий взгляд в сторону витрины магазина, встретившись с глазами связника, все еще продолжающего упаковывать свои покупки. Да, конечно, это не посольский. Это настоящий пенсионер, скорей всего, используемый вслепую. За пару сотен рублей и жратву. Как бы он не объелся полученной «Языковой»… В отличие от тяжеленных батонов, которые оттягивали пакет Мачо, ее можно есть.

Мачо отвел взгляд и отвернулся. И пошел своей дорогой, которая лежала в направлении север-север-запад, вдоль по Тверской-Ямской… в общем, куда-то в сторону Белорусского вокзала.

А через несколько минут из дверей магазина показался и давешний пенсионер. Отдуваясь и кряхтя, он повернул на Благовещенский, держа в натруженных жизнью руках продуктовые пакеты. Среди прочего добра в одном из них лежали чипсы, бутылка безалкогольного пива и два батона вареной колбасы «Языковая». Все точь-в-точь как у Мачо, только колбаса гораздо легче. И она настоящая, что особенно важно для российского пенсионера.

Когда в переполненной электричке хриплый динамик объявил станцию «41-й километр», Мачо отцепился от поручня на деревянном сиденье и, подняв над головой увесистый рюкзак, стал пробираться к выходу. Двигался он уверенно, не стесняясь своих широких плеч и мощного торса, легко разрывая спрессованную массу потных человеческих тел, словно катер, разрезающий переплетенные водоросли в мелком заливе. Привыкшие к торжеству грубой силы, граждане терпели, боязливо втягивая головы в плечи. То, что напористый гигант доброжелательно улыбался и бормотал извинения, пугало их еще больше.

Выйдя из электрички, в которой запоздало зазвучали возмущенные вопли, Мачо одной рукой куртуазно подхватил с платформы тетку с двумя хозяйственными сумками, которая безуспешно пыталась впихнуться в забитый до предела тамбур, и буквально воткнул ее туда. Двери с третьей попытки захлопнулись, электричка тронулась, набрала ход и исчезла, втянув один за другим переполненные вагоны в румяный предзакатный горизонт.

Приезжий закинул за плечи рюкзак и огляделся. Открывшаяся картина вряд ли могла порадовать свежий взгляд. Убогонькое здание станции с обшарпанным фасадом, выцветшая вывеска «41-й километр», разбитый асфальт, окурки, арбузные корки, осколки пивных бутылок. На поломанной скамейке живописно лежал пьяный мужик в черных, до колен, трусах и рваных носках.

Доброжелательная улыбка сползла с лица специалиста по России. Как говорил один из героев советской литературы: «Это не Рио-де-Жанейро…»

И не Дайтона-Бич… Это другой мир, чуждый, опасный и очень далекий… Далекий от привычного уклада, от дела, которым намеревался заниматься всю оставшуюся жизнь, далекий от гибкого тонкого тела Оксаны. Там, в Южной Флориде, они ждут его заботы и внимания: поврежденный ураганом дом, недавно открытый оружейный магазин, любимая русская жена. А он находится здесь, на подмосковной станции с безликим названием, которое ровно ничего не означает!

Сорок один километр – это всего-навсего около семнадцати миль. Но такое место не имеет права находиться рядом с одной из крупнейших и самых дорогих столиц земного шара! Сорок один – это не расстояние, это время, и более подошла бы здесь другая вывеска: «41-й год». Или даже «1902 год». Сто лет отставания от нормальной современной жизни…

Слишком далеко. Как в Антарктиде, как на Марсе… Ну неужели ни у кого недостало ума и способностей придумать какое-нибудь другое название? Или хотя бы поправить вывеску и оштукатурить эту жуткую бетонную коробку? Такое впечатление, что человек, который отвечает за это, тоже находится за тридевять земель, слишком далеко отсюда. Может, отдыхает в Южной Флориде?…

Впрочем, вот и олицетворение современной российской цивилизации: зеленый железный ларек, выставляющий сквозь грубую решетку на всеобщее рассмотрение бутылки с кока-колой и семью сортами пива. По сравнению с десятилетиями, когда информация о пенном напитке сводилась к двум вариантам: «Пива нет» или «Пиво есть», – это, несомненно, существенный прогресс.

Возле сварного железного короба в недобром ожидании скучает пятерка молодых аборигенов. Волчьими глазами они настороженно рассматривают странного чужака, явно формулируя вопросы, на которые ему предстоит ответить в окружающем перрон пыльном кустарнике. Мачо прочувствовал ситуацию, развернулся к ним всем могучим корпусом и встретился тяжелым взглядом с каждым из пытливой пятерки. После чего вопросы рассосались сами собой, интерес к приезжему иссяк, молодежь утратила опасную целеустремленность и переключилась на обсуждение собственных проблем.