А что же Полина? В последнее время она догадывалась, что для Камыша их связь это нечто более серьезное, чем простое увлечение. Но, к сожалению, сказать то же самое о себе она не могла. В свое время Ольховская очень удивилась, когда Евгений не стал скрывать от нее своего прошлого и откровенно рассказал и о былых неладах с законом, и об отсидке за поджог автомашины, да и о нынешнем, порой балансирующем на грани дозволенного, бизнесе. Она знала, что в схожей ситуации такого рода информацию о себе она бы наверняка скрывала и стыдилась бы ее. Полина ценила Женю за искренность, деликатность, за мужскую силу. Словом, за все то, что позволяло ей чувствовать себя с ним удивительно легко и комфортно. Да и в интимном плане Камыш оправдал самые смелые ее ожидания, оказавшись чувственным и страстным любовником. Так что Полина в течение первых нескольких месяцев буквально отрывалась по полной, занимаясь сексом. Причем нередко они делали это не только у нее или у него на квартире, но и в самых неожиданных, даже, скажем так, экстремальных местах. А ведь предложи кто проделать ей такое годом раньше, она бы либо раскраснелась, как девочка, либо по щекам «пошляка» отхлестала… Ну и, конечно, в средствах Камыш ее также не ограничивал, и это позволило Полине снова начать следить за собой, лучше одеваться и порой приобретать такие изящные безделушки, которые и на работе-то показать нельзя. Иначе та же Марина Станиславовна Семченко, считавшая себя единоличной законодательницей мод среди женщин установки, просто сдохла бы от зависти, либо накатала инициативное сообщение: дескать, пора проверить Ольховскую на предмет нетрудовых доходов.

В общем, несбыточные для подавляющего большинства потенциальных российских Золушек мечты встретить сказочного принца в случае с Полиной воплощались в жизнь в полной мере. Другие бы просто купались в свалившемся на них счастье, а она, напротив, все больше и больше грустила, понимая, что рано или поздно наступит для нее тот самый час X, когда сверкающая карета обратится в тыкву. И вовсе не из-за того, что принц охладеет к ней и выберет себе на роль Золушки другую, а потому, что она, всего-навсего, не любит принца. И чем раньше Полина ему в этом признается, тем легче будет уходить и ей, и ему. Больше всего на свете Ольховская ненавидела вранье, включая вранье самой себе. Она чувствовала, что не сможет полюбить Камыша, а представить себе жизнь с человеком, построенную лишь на чувстве благодарности, внешнем благополучии и комфорте, Полина не могла…

«Чушь какая-то! – сказала бы обо всем этом Марина Станиславовна Семченко. – Ты, мать, давно на ПФИ-то [36] ходила? А то пошла бы, проверилась… Подумаешь, тургеневская девушка! Любит-не любит – это, знаешь, из женских романов, которые новые по сорок рублей за штучку, а на развалах по десяточке… А в жизни оно все гораздо проще. Поймала мужика – держи. Иначе проспишь свое счастье и потом всю жизнь с несчастьем трахаться будешь»…

Так сказала бы майор милиции Марина Станиславовна Семченко, проработавшая в установке без малого пятнадцать годков и успевшая за это время трижды благополучно сходить замуж. И некий здравый смысл в этих словах, безусловно, имелся. Однако не зря уже было подмечено, что Полина, во-первых, была девушкой не без странностей. А, во-вторых, последние несколько лет еще жила в ней, еще теплилась непонятная надежда на маленькое чудо. И имя этой надежде было…

– Антоха Гурьев!.. Слышь, Полин!.. Гурьев из наружки! – в отдел влетела Семченко и плюхнулась в пустующее напротив кресло, не в силах отдышаться по причине своей не в меру грузной конституции. В отделе установки Марина Станиславовна на общественных началах исполняла функции сороки – все внутриконторские новости она всегда узнавала первая. Объяснялось это очень просто: не было дня, чтобы Семченко не захаживала в канцелярию, где любила пропустить рюмочку-другую коньяку со своей подругой – секретаршей шефа, пережившей на своем веку не одного начальника управления.

Внутри у Ольховской все так и оборвалось:

– Что Гурьев? – прошептала она.

– Погиб Гурьев! Вчера вечером. Объект машиной задавил. Насмерть. Говорят, на место даже Пиотровский [37] выезжал… Представляешь, что сейчас у шефа в кабинете творится?… Эй, ты чего, мать?…

В глазах у Полины потемнело, голова закружилась. Она попыталась встать, но пол вдруг резко ушел из-под ног и, теряя сознание, она начала падать. Хорошо еще, что Семченко обладала завидной реакцией, да и вообще, была во всех отношениях бабой крепкой – успела-таки подхватить ее на руки. «Ни хрена себе, – подумала Марина Станиславовна, оттаскивая Полину к дивану. – Чего это она? Беременная, что ли?»

Сведения Марины Станиславовны несколько устарели – в кабинете шефа уже ничего не творилось, а самого начальника ОПУ, полковника милиции Сергея Андреевича Конкина, в данный момент служебная машина везла в направлении Суворовского проспекта. Там ему была назначена аудиенция у господина Ваничкина, [38] и встреча эта, понятное дело, ничего хорошего не сулила. В соответствии с законом сохранения энергии и принципами демократического централизма Сергей Андреевич должен был огрести сейчас от начальника Главка по полной программе и в не меньшем, чем его подчиненный Нестеров, объеме. А того, родимого, час назад под председательствованием заместителя по оперативной работе Фадеева и при созерцательном участии Конкина отымели в начальственном кабинете с особым цинизмом, по самые, как говорится, помидоры. Помимо их троих, в этой экзекуции также приняли участие начальник отдела Нечаев и начальник службы собственной безопасности Бураков.

Фадеев исчерпал свой запас ненормативной лексики и идиоматических выражений за двадцать минут, Бураков – за двенадцать. Оттачивать искусство разговорного жанра можно было бы и дольше, однако это потеряло всякий смысл, так как разговор шел исключительно в одну калитку. Нестеров отрешенно молчал, не огрызался, в полемику с начальством не вступал и всем своим видом давал понять: «Да, я виноват, признаю, так что давайте, ешьте меня с говном, только отстаньте, разве не видите, как мне сейчас херово». Конкин все это время оставался над схваткой. Он был поинтеллигентнее (матерился редко, да и то при этом краснел и смущался), а кроме того, мысли его вертелись в несколько иной плоскости. Сергей Андреевич уже прокручивал в голове возможные сценарии будущих диалогов с руководством Главка и комиссией из ОПУ МВД, которая завтра должна была нагрянуть с проверкой. И сценарии эти были, мягко говоря, не лишены драматизма. А тут как раз позвонили из Главка и, даже не поинтересовавшись самочувствием, передали приказание прибыть сами знаете куда с подробным рапортом. После этого звонка Конкин решительно прекратил словесный понос своих подчиненных и перевел тему в более конструктивное русло. Участникам большой пятерки предстояло выработать единую, более-менее правдоподобную, версию вчерашних событий.

Камнем преткновения, естественно, был лишь один момент – какого, собственно, хрена водитель оперативной машины Гурьев оказался стоящим так близко к машине объекта наблюдения? Писать в официальном рапорте о том, что в работе наружки практикуется такой оперативно-тактический прием, как прокол колеса объекта, разумеется, было нельзя. Но и отмазка типа «Гурьев отошел за машину объекта, чтобы, к примеру, справить малую нужду», также не катила – во всем Питере другого места отлить не нашлось, так, что ли? В конечном итоге, после получаса мозгового штурма, совместными усилиями была составлена и запротоколирована более-менее удобоваримая в сложившейся ситуации (но по сути, абсолютно идиотская) версия. Звучала она так: