…Комендант колол и рубил воздух. Пот лил с него градом. Стоявшие вокруг воины Хозяйки сопровождали каждый его бессмысленный удар обидным ржанием и улюлюканьем.

«Это действительно демон, — пришла мысль, — я, скудоумный, тщусь поразить демона простой сталью».

Комендант остановился и опустил мечи. В последний раз посмотрел в ясное голубое небо. Прочел про себя короткую молитву. Потом тихо сказал:

— Не глумись надо мной. Не позорь перед войском. Убей — и покончим с этим.

Румата заложил руки за спину и улыбнулся.

— Если бы я хотел убить вас — давно бы убил. Но я просто хочу поговорить. О вашей судьбе и судьбе ваших воинов. Итак, ваше имя?

— Тадаш, — тяжело дыша, отозвался комендант.

— Так вот, почтенный Тадаш, я в некотором затруднении. Просто отпустить вас и ваших людей я не могу. Понимаете почему?

Комендант кивнул. Ясное же дело, кто в здравом уме вот так просто отпустит почти тысячу бойцов противника, пусть и обезоруженных.

— Возиться с пленными у меня нет ни времени, ни желания — продолжал враг, — моя армия готовится к маршу на Арко. Это вы тоже понимаете.

Комендант снова кивнул.

— И что мне остается? — спросил Румата.

Комендант облизнул пересохшие губы. Вопрос-то был простейший. Убить — и все. Он бы поступил именно так. Так что — от него ждут, чтобы он сам огласил смертный приговор себе и своим людям? Ведь бывает и хуже. Выколют глаза, отрубят пальцы на руках — и иди на все четыре стороны.

— Вы куда-то не туда думаете, — заметил Румата, будто прочтя его мысли, — на самом деле я предлагаю вам и вашим воинам службу в моей армии.

— Как!?

— Очень просто. Вы все приносите присягу и я распределяю ваших людей по моим полкам.

Тадаш осмотрелся. Его офицеры, потупившись, глядели себе под ноги. А простые братья оживились, в их глазах читалась мольба и надежда… Вот оно, дьявольское коварство… Ну, нет!

— Мы служим Господу нашему, его церкви и Святому Ордену, а не дьяволу и его посланцам! — отчеканил он. Громко, чтобы все слышали.

Румата стремительно протянул руку и сорвал с шеи Тадаша священный трезубец. Играючи увернулся от запоздалого удара меча и сделал рукой легкое, небрежное движение. Комендант остановился, выронил из рук мечи, а затем рухнул так, будто в его теле разом исчезли все кости.

— Приведите его в чувство, — спокойно распорядился Румата, и пошел между кучками сидящих на земле простых братьев, подбрасывая на ладони священный трезубец, будто какую-нибудь мелкую монетку или случайно подобранный камешек.

— Итак, — медленно говорил он, — попробуем разобраться, что же за предмет у меня в руке. Ведь это, наверное, важно, не так ли?

Он резко остановился и указал пальцем на одного из братьев:

…

— Ты! Встать. Два шага вперед.

Юноша с трудом поднялся на затекших ногах и подошел к Румате.

— Как звать?

— Брат Тиба, благородный дон.

— Так что за предмет у меня в руке, дорогой мой Тиба?

— Это… Это трезубец, которым пригвожден был Господь, слава ему.

— Что, вот этим самым? Посмотри на эту штучку, ей разве что мышь можно пригвоздить. Спрашиваю снова. Что у меня в руке?

Брат Тиба помялся и неуверенно сказал.

— Это есть священный символ, которым… Который мы носим в память о нашем Господе…

— Постой, Тиба, — мягко перебил его Румата, — тебе ведь никак не больше двадцати лет, верно?

— Мне девятнадцать, благородный дон.

— Тогда как ты можешь помнить, что было шестьсот лет назад?

— Я знаю от святых отцов…

— А они откуда знают? Им ведь тоже, наверное, не шестьсот лет.

— Из Книги Каты Праведного, благородный дон.

— Ты читал книгу, написанную самим Катой Праведным?

— Нет, благородный дон. Я ведь и грамоте-то не обучен. Нам из этой Книги читают мирные монахи, а мы — монахи военные, наше дело — за веру сражаться.

— Ладно, посмотрим, что в этой книге написано. Эй! Приведите мне быстро какого-нибудь монаха с книгой…

Некоторое время Румата прохаживался между кучками пленных. Присматривался — что за люди. Оказывается, в основном такие же мальчишки, как этот Тиба. Самым старшим от силы лет 25. Что они в жизни видели? Браги кружку да случайную подружку, как говорят у ландскнехтов. Впрочем, у орденских мальчишек и того, наверное, не было. Они же, помимо всего прочего, еще и монахи…. А вот, кстати, и монаха ведут. Ну, продолжим.

— Скажи, дорогой мой Тиба, ведь Ката Праведный не мог написать ничего дурного, верно?