Наверное, когда она молодая была, она была очень красивая, как Скворцова. Она и сейчас очень красивая, у неё только мелкие морщинки у глаз, но от этого лицо ещё лучше, потому что добрее… Про Иванова мы с ней больше никогда не говорили, да я боялся сказать: «Мне кажется, Иванов жив!» Я помню, как она тогда побледнела… Нет уж, если он жив… И я часто представлял, как приведу к ней Сергея Иванова и скажу: «Антонина Николаевна! Я его нашёл! Он жив».

Но когда я рассказал об этом Ваське, он только хмыкнул:

— Если он жив, то наверняка женат, у него куча детей и никакой своей пионерки Тони просто не помнит!

Я ужасно расстроился. Потому что, наверное, Васька прав.

— Так что… — сказал Васька. — Пусть лучше думает, что он убит…

— Нет! — Вот тут я совершенно не согласен. — Если он жив, она счастлива будет! Антонина Николаевна не то что мы! Она умеет за других людей радоваться!

— Дурак ты! — сказал Васька.

И мы с ним чуть опять не подрались, но удержались потому, что он сказал:

— Завтра мне увеличитель принесут. Приходи.

Я из-за этого увеличителя, наверное, скоро седой стану. Я всё время думаю, что будет, когда родители узнают, что я деньги взял… Конец света.

И всё равно я не жалел, что так поступил. Пусть хоть что со мной делают — зато я Форген-Моргену подарок сделаю, кто ему ещё подарит? Но всё равно побаивался.

Увеличитель оказался громадным, пузатым, с голубоватым объективом и никелированным кронштейном…

— Достали в комиссионке… Всего за пятьдесят рублей! — сказал Васька, возвращая мне две зелёные бумажки.

— Кто достал?

— Это — извини, — сказал Васька. — Это секрет. Он весь город объездил, как узнал, что это Форген-Моргену подарок.

— Да кто это такой?

— Хоть на части меня режь! — вылупил глаза Васька. — Раз меня человек просил его не выдавать!

— Ой, да наплевать! — сказал я, радуясь, что две зелёные бумажки лягут обратно в конверт.

Мы оставили пока увеличитель у Васьки, потому что решили подарить его Трушкину на Девятое мая! А деньги я положил обратно в стол. Всё-таки я предчувствовал, что будет здоровенный скандал, и никак не мог придумать, что бы такое соврать, куда пятьдесят рублей делись.

Можно сказать, что бумажка куда-то завалилась или что деньги украли… Но тогда могут подумать на Агу или на деда… Я, наверное, дней пять думал, а потом посмотрел на себя в зеркало и решил, что Тимур и Сергей Иванов — они бы не стали врать, а сказали бы всё как есть: «Взял деньги! Было нужно!»

Про Трушкина я, конечно, ничего не скажу, а то ещё папаша возьмёт да и в газету напишет — благородный поступок пионера! Чтобы общественное мнение было…

И оттого, что я решил сказать правду, мне сделалось легко-легко и даже ничего не страшно. Я заклеил конверт, где лежали деньги, чтобы лишний раз не смотреть и не расстраиваться!

Но всё-таки сердце у меня подскочило и забилось где-то в горле, когда отец пришёл с работы со свёртком и торжественно сказал:

— С отцом как надо? Контакт?

— Есть контакт! — выдавил я.

— Меряй! — сказал отец и развернул джинсы.

Конечно, джинсы были потрясающие. И швы, и заклёпки, и материя, и наклейка, но только глаза бы мои на них не смотрели.

— Сколько они стоят? — спросил я.

— Сто с полтиной! Ну как? Прикинь!

Я натянул негнущуюся толстую материю.

— Блеск! — сказал отец. — Красиво. Практично…

Ага ахала и всплескивала руками.

— Совсем большой. Детынька моя, как он незаметно вырос. Ну просто молодой человек!

Я всё ждал, что дед что-нибудь выдаст, но он сидел уткнувшись в газету и, как ни странно, молчал…

— Как раз! — говорила мама. — В самую пору, а что длинные, так нужно подвернуть. Будет самый попс! Так.

— Попс! — согласился я.

— Значит, берём? — весело спросил папа.

— Нет, — сказал я.

— Интересно! — удивился отец. — Это почему же? То он истерики закатывал, то отказывается…

— У меня нет денег, — сказал я.

— Как нет? — не поняла мама.

— Я их истратил, — глядя ей прямо в глаза, сказал я.

— Как истратил? — ахнула Ага.

— Так… — Я думал, что хорошо бы, если бы сейчас началось землетрясение или просто у нас бы потолок обвалился — мы же в старом жилищном фонде живём… Все бы тогда стали спасаться и про меня забыли.

— Давай конверт, — ледяным голосом сказал отец.

На негнущихся в джинсах ногах я пошёл в свою комнату и принёс отцу заклеенный конверт.