Так шло время. Единственным большим огорчением Энни было то, что в начале предпоследнего семестра ее не приняли в Общество национальной чести, несмотря на средний – за три года – балл 3,49, который ей удалось получить у неохотно сдавшихся преподавателей.

И хотя у большинства членов общества оценки были хуже, они отвергли Энни тайным голосованием на том основании, что «она не внесла значительного вклада в социальную и общественную жизнь города».

В этот вечер Гарри впервые увидел слезы в глазах дочери. Когда он спросил, почему Энни плачет, она солгала, что прочитала сентиментальный роман с грустным концом, и нежно обняла отца, чтобы отвлечь его внимание.

Похлопав дочь по плечу, Гарри кивнул, хотя не поверил ни единому слову. Но чем он мог помочь ей?

За две недели до церемонии окончания школы Гарри пришлось лечь в больницу. Лекарства, которые Гарри принимал вот уже десять лет, чтобы побороть хроническую сердечную болезнь сердца, оказались бессильны.

Но Гарри успел поздравить дочь с окончанием школы. Он подарил ей кулон из слоновой кости в виде солнечного диска.

– Ты всегда будешь для меня солнечным лучиком, принцесса, – прошептал он, стискивая пальцы Энни слабой рукой. – Пусть это солнышко станет твоим амулетом, доченька.

Энни отправилась на церемонию без отца, а вернувшись домой, застала миссис Дайон в слезах. Звонили из больницы. Гарри Хэвиленд скончался.

Энни до сих пор не могла понять, откуда у нее взялись тогда силы, словно дух бесстрашия вселился в нее с этой минуты.

Она была спокойна и почтительна с членами семьи Хэвиленд, собравшимися на похороны, вызвала агента по продаже недвижимости и распорядилась заняться продажей дома на Элм-стрит. Мебель и домашняя утварь пошли с аукциона.

Она собрала кое-какие вещи, дорогие сердцу Гарри, и положила их в сейф Ричлэндского государственного банка. Там же лежала и коробка из-под обуви, полная фотографий Элис Хэвиленд, снятых одним давно прошедшим летом.

Энни никогда не пересматривала их – она в этом не нуждалась. Девушка не забыла ни выражения глаз матери на этих снимках, ни мгновенной вспышки, озарившей ее мозг и открывшей Энни то, что она всегда, не отдавая себе в этом отчета, знала об Элис Хэвиленд. Знала, но не признавалась в этом даже сама себе.

Но незачем возвращаться в прошлое. А Гарри и Элис принадлежали прошлому. Надо было думать о будущем.

Энни решительно обрубила все корни, связывающие ее с Ричлэндом, и села на поезд, идущий в Нью-Йорк, захватив с собой лишь один чемодан. Она нашла комнату в недорогой, но респектабельной гостинице для женщин и отправилась на Пятую авеню, чтобы купить самое красивое платье, которое смогла найти. Ужаснувшись его цене, Энни тем не менее купила его и уже на следующий день застенчиво стучалась в двери Манхэттенского агентства по найму моделей.

К изумлению Энни, решимость перевесила страх. Она знала, чего хочет. Если привлекательная внешность была проклятием в прошлом, Энни использует ее, чтобы создать свое будущее.

Час спустя Энни наткнулась на агентство «Сирена». Войдя в большую, захламленную студию, девушка обнаружила, что стала объектом пристального внимания со стороны гримеров, фотографов, агентов и служащих. Они все что-то говорили на непонятном ей своем профессиональном языке, сделали множество пробных снимков и наконец оставили ее в покое.

Через двадцать минут появилась доброжелательная женщина средних лет в очках и села рядом с Энни.

– Я – Рене, – представилась она. – Значит, вы хотите стать моделью?

– Да, – уверенно ответила Энни, хотя с таким же успехом могла согласиться на предложение полететь на Марс, поскольку не совсем ясно понимала, что от нее требуется.

– Ну что ж, поздравляю, – объявила Рене Гринбаум, протягивая руку. – Место за вами. А теперь пошли. У нас впереди много работы.

Энни не успела оглянуться, как подписала контракт, сделала под руководством Рене альбом со своими снимками и каждое утро спешила на съемки, видела в витринах магазинов свое собственное изображение. Так начался ее путь.

Энни много слышала об ужасах Нью-Йорка, но для нее этот огромный город стал олицетворением удачи и дружелюбия.

Рене нашла для нее квартиру. Энни снимала ее вместе с другой моделью. Девушка жадно осматривала достопримечательности, она записалась в Нью-Йоркский университет, с удовольствием ходила на занятия и ловила себя на том, что зачарованно наблюдает за манерами нью-йоркцев, старается запомнить бронкский и бруклинский выговоры.

Энни легко сходилась с людьми. Почти сразу же она почувствовала себя дома в шумном, суматошном мире Манхэттена, в гораздо большей степени, чем на Элм-стрит в Ричлэнде.

Молодые люди, ее коллеги и знакомые наперебой приглашали ее в кино, театр, даже на балет. Пораженная вначале своим собственным успехом, удивляясь тому, что ее считают интересной и желанной, Энни вскоре научилась принимать это как должное.

Три восхитительных года Энни радовалась тому, что жила в обществе, не имеющем ни малейшего желания сравнивать ее с кем-то еще, интересоваться ее происхождением или сплетничать о личной жизни. Равнодушие окружающих людей вполне устраивало девушку.