Сегодняшний день будет другим, думал Генрих. Сегодня они приедут в Сан-Албано и там, наконец, он увидит мать. Солнце было уже на полпути к закату, когда Генрих, натянув вожжи, вдруг почувствовал дрожь то ли от предчувствия, то ли от страха. А что если Маргрит стала не такой, какой он ее помнит? Может ли женщина быть такой красивой? Такой хорошей? Прошло четырнадцать лет с тех пор, как они видели друг друга. Сейчас в глазах людей он видел то, чего бы не хотел видеть. Они тоже сознавали это. Джаспер иногда побаивался его. Неужели его мать тоже испугается?

Генрих намеревался вначале зайти в свою комнату, смыть с себя дорожную пыль, надеть свежую одежду, чтобы мать могла гордиться им. Слуге, который открыл ему дверь, он бросил резко:

– Где леди Маргрит?

Когда вместо ответа слуга сначала поклонился ему, он готов был разорвать его от нетерпения.

– Она в зале, – сказали ему.

Не в силах больше выдерживать медлительность слуг, он сам распахнул дверь в зал. Она была там. Два шага он сделал еще с чувством достоинства, остальные пробежал, отбросив в сторону всякое достоинство, мимо великолепных мантий, упал на колени и зарылся головой в платье Маргрит прежде, чем она успела встать. Он ничего не говорил, а она лишь гладила его светлые волосы. Его шапка упала от неистовства чувств, а она повторяла его имя снова и снова, как будто это давало ей ощущение реальности момента встречи. Это было чудесно, это был рай. Рыдания потрясли его.

– Генрих, – сказала Маргрит, – мы здесь не одни.

Он оцепенел, как будто она ударила его, и Маргрит склонилась еще ниже над ним.

– Мой дорогой, любовь моя, мне все равно, но позже, не сейчас.

Реальную встречу теперь нельзя было больше откладывать. Генрих поднял голову, и их глаза встретились.

Разве может не плакать сын от радости, приветствуя мать, по которой он тосковал четырнадцать лет? Ресницы его были влажные, но губы смеялись. В глазах матери его была только радость и страстная любовь. Если и было в ее душе что-то другое, то в этот момент оно исчезло.

– Ты слишком худой и слишком уставший, но ты счастлив?

– О да, я счастлив.

– Твоя слава опережает тебя. Ты молодец, мой Генрих.

– Когда моя мать думала, что ее единственный цыпленок небезупречен?

Наступила очередь Маргрит рассмеяться.

– Я никогда так не думала. – Затем она пришла в себя, окинув его лицо испытующим взглядом. – Ты сейчас не идеален, хотя уже прошел через чистилище.

Господи, – молилась она про себя, – не дай мне отправить его в ад моим стремлением к нему.

– Отошли своих женщин, мама, – попросил Генрих, – мне так много надо тебе сказать.

Маргрит прикрыла рукой рот Генриха, а в глазах ее было предостережение.

– Это не мои женщины, мой любимый. Королева пришла сюда вместе с дочерью, чтобы приветствовать тебя, – она еще сильнее прижала руку, когда увидела выражение лица Генриха. – Я уверена, что королева Элизабет простит меня за то, что ты приветствовал меня первой. Ей понятна сыновняя привязанность. Она сама с нетерпением ждет встречи со своим сыном Дорсетом.

Глаза Маргрит все еще выражали предостережение и, хотя Генрих вспыхнул как огонь, а затем побледнел как алебастр, он промолчал. Он поцеловал обе руки Маргрит, лежавшие поверх его рук на подоле, надел шапку и встал на ноги. Ему следовало бы это знать. Слуга пытался сказать ему об этом, да и сам он мог догадаться, судя по великолепию одеяний. Дамы Маргрит всегда одевались скромно, как и она сама. Да, действительно, сегодня все они были одеты в зелено-белые цвета, но он прошел мимо радуги, а не мимо клумбы с лилиями. Маргрит тоже встала. Теперь со слезами на глазах она была готова поклониться ему до земли и поцеловать руку короля. Генрих остановил ее.

– Нет! Ты не будешь кланяться мне.

– Неужели ты лишишь меня права, которое имеет любая другая англичанка, сир? – спросила Маргрит игриво, но все еще с предостережением в глазах.

Генрих колебался. Это была политика, и его мать готова была пойти на это, как и делать все остальное для него. Однако не все подвластно политике, иначе человек превратится в монстра подобно Глостеру. Для Генриха политика кончалась, когда дело касалось матери и дяди.

– Я не хочу, чтобы ты преклоняла колено передо мной и называла меня «сиром». Неужели я так дурно поступил, что ты больше не считаешь меня сыном?

Это тоже было произнесено легко, как бы в шутку, но Маргрит услышала крик одиночества. Она приложила руку к лицу сына и молча улыбнулась. Он снова легко коснулся губами ее руки и отвернулся. Маргрит увидела, как он весь напрягся, как будто приготовился к какому-то великому испытанию, но спустя мгновение он приложил руку вдовствующей королевы к своим губам так, что заставил ее встать со стула. Он не поклонился и даже не наклонил голову, целуя ей руку, а просто поднес ее руку ко рту, неловко изогнувшись. Ее легко было узнать, поскольку она была единственной, кроме Маргрит, женщиной в комнате, которая сидела. Теперь с облегчением он взглянул на стоящих рядом с ней дам, отыскивая глазами Элизабет, которая должна была стать его женой.