— Перестань, — сказал Зигвард.

— Можете вы мне откровенно ответить…

— Мы все еще на вы?

— … на один волнующий меня вопрос?

— Да, конечно.

— Ммм, — сказали из-под одеяла.

— Имя Брант вам ничего не говорит?

Зигвард удивленно поднял брови.

— Говорит, — сказал он.

— Кто он?

— Зодчий.

— Где он сейчас?

— В Теплой Лагуне. Ты его знаешь? Перестань, тебе говорят!

— Ммм! — из-под одеяла.

— Он там поселился, или проездом?

— Поселился. Но, возможно, вскоре… перестань!.. вскоре приедет ко мне, помогать строить столицу. Я его пригласил.

— Лично?

— Письмом.

— Он точно в Теплой Лагуне?

— Совершенно точно. Ты его знаешь?

— Немного. Когда вы в последний раз виделись?

— С Брантом?

— Да.

— Стыдно сказать, — сказал Зигвард.

— И не надо.

Решив, что она узнала все, что ей следовало знать, Шила хлопнула ладонью по массивному крупу зигвардовой любовницы и вышла.

Придя к себе, она быстро переоделась и через знакомую читателю дверь перешла в апартаменты Фрики.

По обыкновению, Фрика сидела в кресле у окна, а жирная служанка спала в княжьей постели, распустив губищи.

— Зигвард? — тихо сказала Фрика.

— Хватит, — зло бросила Шила, подтаскивая кресло вплотную к креслу матери. — Хватит разыгрывать блаженную. Кумир твой развлекается в данный момент с чьей-то женой, а ты сидишь здесь и ждешь неизвестно чего.

— Я ничего не жду, — сказала Фрика кротко. Кротость ей совершенно не шла. Слепота тем более. Волосы ее были растрепаны, туалет неряшлив, поза нелепа. — Мне достаточно быть рядом.

Шила села в кресло, упершись одной ногой в край кресла Фрики.

— Ага, — сказала она. — Может, тебе просто нравится играть в немой укор, не знаю. Но получается у тебя плохо. Ты похожа не на символ самоотверженности, а на опустившуюся матрону. Ты давно не мылась. Это платье ты не снимаешь шестой день. Ты не причесана. Ты также заблуждаешься по поводу своей диеты — ты не клюешь как птичка, но жрешь всякую дрянь малыми дозами и часто, как лицемерная старая дева. Ты не жертвенна, ты эгоистична. Не трагична, но смешна. Не добра, но обидчива, как распущенный ребенок. Зигвард и не думал тебя спасать — далась ты ему!

Помолчали.

Ясное и кроткое выражение не сходило с лица Фрики.

— Возможно, это получилось случайно, — сказала Фрика. — Но он меня спас.

— Поиграли и хватит, — сказала Шила. — Вовсе не он тебя спас. Там было от чего спасать, поскольку Фалкон отдал приказ Фоксу уничтожить все живое в замке, включая нас с тобой. Но спас нас совсем другой человек.

Опять помолчали.

— Кто же? — спросила Фрика.

— Тот, кто тебя беззаветно любил. Тот, кто из-за тебя несколько раз рискнул жизнью. Тот, кого ты послала на верную смерть в Страну Вантит. Тот, кто узнав, что ты любишь другого, пришел, чтобы тебя спасти, пока этот другой был занят политическими интригами.

И еще раз помолчали.

— Откуда тебе все это известно? — спросила Фрика.

— Я сделала то, что должна была сделать ты.

— А именно?

— Навела справки о человеке, которого ты равнодушно послала в Вантит заниматься твоими делами и о котором ты с тех пор ни разу не вспомнила.

— Послала его в Вантит не я, а ты. Я об этом ничего не знала, пока ты мне все не разболтала.

— Это не имеет значения. Он ездил туда по твоим делам. Мне и в Астафии было хорошо.

— Откуда тебе знать, о ком я вспомнила, а о ком нет.

— Есть откуда. Уж я-то тебя знаю. Страшнее тебя эгоистки на всем свете нет. Все, о чем ты думала и думаешь сейчас — это как ты тут красиво страдаешь в кресле, и как несправедлив к тебе мир. Бедная, говорят добрые люди, как он жесток с нею. И это тебе нравится. — Шила сняла ногу с кресла Фрики. — Те же добрые люди четыре месяца назад говорили — эта блядь из Беркли, эта полуславская потаскуха, эта подстилка для предателей! И, знаешь ли, людям в общем-то все равно. Хоть бы ты письмо ему написала, что ли, мол, спасибо вам, и сожалею, что труды ваши ни к чему особенно выдающемуся не привели, но я люблю не вас, вот только не было у меня раньше случая вам об этом сказать. Не ваша Фрика, томящаяся изящно. Число, подпись с закорючкой, клякса, все по правилам, как на турнире. Где тот шлем, что он тебе сунул?

Фрика как-то сникла под градом дочерних упреков. Шиле стало ее жалко.

В шесть часов утра Редо, в дорожном платье, в сапогах, прошел к алтарю и зажег свечи. Карета, в коей помещались страстотерпная жена его и неблагодарные дети, ждала за углом. В кабинете Редо новый священник, спешно произведенный в сан из дьяков, переживал и готовился к утренней молитве и дневной проповеди.

Редо присел на переднюю скамью и поводил глазами по алтарю, своду, и стене. Двадцать лет наставлял он здесь свою паству. Миссия выполнена, а все-таки жаль уезжать. Все-таки Астафия — столица, все-таки Храм Доброго Сердца — главный храм страны. Дело здесь было вовсе не в тщеславии. По темпераменту Редо был типичный горожанин. Он любил толпы, мощеные улицы, сочетание зодческого гения с недосягаемым Творением Создателя, любил уличный шум, любил дождливые вечера, когда потрескивают дрова в камине, капли стучат в стекло, а по улицам бегут, спасаясь от ниспадающих вод, горемыки-прохожие. Любил Редо и театры, и таверны, и мосты, и узкие улицы, и широкий бульвар под названием Променад, и этот Храм, созданный двумя небывалыми зодчими — капризными, раздражительными, порой совершенно невозможными, но такими милыми людьми. Ему предстояло провести неизвестно сколько времени в холодной, промозглой глуши, обращая провинциальных язычников и полу-язычников, вдали от цивилизации.