– Какого настоящего? – спросил Симон.

– На Волге рубеж положить. Кснятину, да Лубнам, да Римову стоять бы не на Суле – на правом волжском берегу. Были на такое у Святослава и сила, и время. Половцев били б на переправах, всех бы смиряли заволжских. И осаживали их на хорошей земле, учили б пахать, и, глядишь, они бы, оседлые, вместе с нами заботились о волжских крепостях. Как берендеи и торки на Роси. Половец тоже человек. Сейчас труднее стало, а ничего иного не придумаешь. Мои мысли ведомы князю Владимиру Всеволодичу. Скажешь ему: на чем стоял, на том и стою. Нет и не будет покоя Руси, пока не пойдем в Степь по-святославовски. Сломать нужно половецкую кость, как сломали хозарскую, и встать на Волге.

Борется высшее с низшим, хочет солнце иссушить землю. В бледном небе оно уже расправилось со всеми облаками и, не терпя ныне оболоки, медленно катится огненным шаром, для которого нет сравнения – и добела каленное железо, и пылающие плавильные печи, да что ни возьми – все пустые слова.

Небесные звери, воздушные твари, которые, по старорусскому поверью, живут в воздухе, подобно рыбам морским, не касаясь твердой земли и в ней не нуждаясь, либо ушли в сторону тени за земную округлость, либо имеют иной, собственный способ укрыться от солнца.

– Помнишь, Симон, греческое преданье об Икаре, сыне Дедала? – спросил Стрига княжича. – В такой день, как сегодня, солнце ему воск на крыльях растопило б еще на земле…

Боярин Стрига рад новому человеку. Есть кому рассказать всем своим известное, не раз и не два обсужденное. К тому же новый человек – помощник для мысли. Находишь при нем новые слова для старых рассказов, и старое, истасканное, казалось бы, затертое, подобно древней монете из мягкого золота, о которой только и скажешь, что золото это, вдруг обновляется. И видишь, что не все знал, не все понял, и, добавляя, радуешься тайне разума, и постигаешь: не для затворничества создан ты, давая – берешь, раздавая – богатеешь.

Вчетвером – Симон, Стрига, Стефан и Дудка, оба из малой боярской дружинки – копья, – ехали левым берегом Сулы по кснятинским владеньям.

Здесь, в пойме, уже кончили с сенокосом, и, радуя глаз, островерхие стога разбежались от реки, обозначая своими дальними рядами границы весеннего половодья. И там, где начинались пахотные поля, среди свежих зеленых стогов попадались коричневые, а кое-где и почерневшие. Прошлогодние и более старые. Не понадобилось до новой травы, а там осталось и от новой. Как всегда, вывозили с осени ближние стога, добираясь к весне до дальних, и не всегда была в них нужда. Служили эти стога и другой приметой.

– Не было пять лет под Кснятином половцев, – говорил боярин. – Проходили стороной, к нам не подступали, как тебе ведомо. Стога суть тоже свидетели, немые, однако говорят, не пишут, да летописцы! Вот тебе и загадка родилась!

На огородах близ реки гнули спины многие кснятинцы, занимаясь поливкой. Высоко речная вода пропитывает землю, но коротки корешки у капусты, репы, моркови, у прочей огородины. Заезжая на телегах в реку, кснятинцы возили воду. А на своем польце кто как приспособился. Одни растаскивали ведрами, другие выпускали воду по канавкам, и, остановившись у гряд, вода сама себе ход находила.

Первым издали боярин Стрига здоровался со своими, получая радушные ответы. Две женщины, выбежав на дорожку, которой должны были пройти всадники, еще издали кричали:

– Боярин, а боярин! Говорят, половец тебя попятнал!

Вторая молча спешила вслед первой.

Как все молодые женщины, обе, несмотря на жару, закрыли и лица платками так, что виднелись лишь глаза. Страдай не страдай, красоту оберегай. Остановив боярского коня за удила, первая с участием спросила:

– Не больно?

Сшитый лекарями разрез сегодня слегка воспалился. Пустяк, три-четыре пальца длиной, покрытый темной мазью от пыли, от мух, рубец менял лицо боярина.

– Не привыкать стать, – с удальством, не гасимым возрастом у иных, отвечал боярин. – Живая кость мясом обрастет, красавицы. Есть не мешает, говорить не препятствует.

– А она-то! – кивнула женщина на свою подругу. – В слезы! Посекли-де нашего, порезали. Увидела – глазам не поверила. Говорит, сгоряча он, а за ночь разболеется.

Обе открыли лица, свежие, белые, удивительные для глаза после огрубевших от солнца мужских лиц.

– Что ж, боярин, рада я, – сказала вторая женщина. – Хранит тебя горячая Елены молитва…

Женщины отошли, давая дорогу всадникам.

– Хороши как, – сказал Симон. – Та, скромная, особо хороша лицом. В Переяславле и то была б ей цена. Стало быть, здесь…

Но боярин перебил:

– Сестры они, и за братьями замужем. Люди хорошие, здесь недавно живут, четвертый год, – сухо сказал он. – Ты на другое взгляни! – И боярин указал на правильный, длинный кусок поля, заросший сорняком. – Не один мы уже проехали такой. Видишь? – боярин указывал. – Там, там. Еще гряды видны, а вместо огородины соры землю сосут.