Шрифт:
– Тонко судишь ты, – заметил Андрей.
– То-то. Поживешь – увидишь: здесь все тонкости, все не просто. А заметил, что прохожие будто слепые? Ни один не подошел ни к нам, ни к сыщику. Здесь люди отучены соваться в чужое дело. За себя постоит. Коль мятеж – себя не жалеют и действуют скопом. Но так, попросту, вора брать? Не его дело. К тому же сыщиков они ненавидят.
– Но как ты сыщика узнал, он же обличьем почти как вор тот?
– По голосу. И есть в нем что-то. Я уже пригляделся. А видел, у него в рукаве что было?
– Что-то мелькнуло, – ответил Андрей.
– У него там кистень подвешен, – объяснил Шимон.
На Месе Шимон вошел в лавку, заставленную сундуками, шкатулками, ящичками резной работы, ларцами. Кивнув хозяину, как знакомому, Шимон прошел в глубину. Там в открытом ларе лежал по виду хлам. Быстро и умело поискав, Шимон остановил свой выбор на трех тонких обломках, связанных пеньковой ниткой. Распустив узел, Шимон сложил обломки – получилась дощечка, не то крышка, не то боковина малого ларца с выступающими фигурками. Достав две медные монеты, Шимон предложил их хозяину, который принял цену с поклоном.
– Приходи через три дня, господин, – пригласил хозяин, – бог даст, будет что-либо новое. Мне обещали.
– Что ты купил? – спросил на улице Андрей.
– Все – и ничего, – шутливо ответил довольный покупкой Шимон. – Это копия, сделанная мастером по заказу какого-либо сановника по случаю брака базилевса Романа Четвертого и базилиссы Евдокии. Подобную работу я видел из слоновой кости, целую – дорога она слишком. Да и не нужна мне. О страшной судьбе Романа и Евдокии ты слышал? Дела недавние. Евдокия, вдова Константина Десятого Дуки, мать шести малолетних детей, стала регентшей по смерти мужа. Вскоре она влюбилась в тридцатилетнего полководца Романа и сделала его базилевсом, вступив с ним в брак. На моей сломанной дощечке, как и на слоновой кости, – Христос, благословляющий их брак. По дьявольской злобе Роман изображен с лицом мальчика… После того как погубили Романа и постригли Евдокию, владелец выкинул вещь.
– Но почему так дешево ценят? – спросил Андрей.
– Она никому не нужна. Сломанное дерево, они же ценят не работу, а материал. К таким купцам ходят мастера-художники, ищут лом и бой для образцов. Но нам пора, – прервал себя Шимон.
Пройдя еще немного по Месе, он увел своего спутника вправо. Они шли узкими улицами, сжатыми высокими домами, в три, в четыре этажа, с крутыми лестницами, пристроенными к домам без плана, с единственной целью доставить многочисленным жильцам возможность поскорее спуститься и так же подняться. Безобразный ряд доходных домов внезапно прерывался стеной с глухо закрытыми воротами из толстых досок, обитых медными листами со шляпками громадных и нарочито грубо выкованных гвоздей. Близ ворот – железная дверца-калитка. За стеной виднелись крыши, большие деревья высоко поднимали кроны, и толстая ветвь, протянувшаяся до половины улицы, вызывала воспоминания о сказочном лесе, замкнутом для людей, которые не знали слова. Это было владенье какого-нибудь сановника или просто богатого человека. Такие заранее устраивали себе крепость на случай частых волнений.
В нижних этажах домов и во дворах работали ремесленники. Пахло кожей, пекарней, чадом кузнечного угля, красильни поражали обоняние острой вонью красок и смрадом гнилых раковин-пурпурниц. Встречались красильщики с багрово-синими руками, с пятнами краски на лице. Тяжело тащился кузнец в кожаном фартуке, согнувшись под кулем с железом, гвоздями, углем. На тележках, запряженных ослами, везли камень, известь, дрова, туши говядины, облепленные мухами, мешки с мукой, соленую рыбу, – там, на главных улицах и площадях, жила, стояла, гордясь, поражая и угрожая, великая Византия, империя Востока, Второй Рим; здесь – задворки, кухня и кишечник, плата за пышность, оборотная сторона златотканой на мешковине парчи.
Где-то в глубине переулков Шимон нашел стену, ворота, калитку, похожие на ограду владений сановных людей, но с приметным отличием: над воротами – крест, гвозди в воротах образуют тоже кресты, тот же крест на двери калитки. Шимон постучал кулаком в гулкое железо калитки, выждал и сказал:
– Во имя отца, и сына, и святого духа…
Дверь отозвалась: «Аминь!» Андрей заметил человеческий глаз, явившийся в окошечке, неслышно открытом изнутри. Глаз исчез, послышалось бряцание железной цепи, грохот засова, и дверь открылась ровно настолько, чтобы мог пройти один человек. Русские вошли и оказались в нешироком, крытом помещенье монастырской привратницкой. Высокий широкоплечий монах прилаживал на место засовы и цепь. Андрей заметил дубину с окованным железом концом, которая стояла в углу. Тут же на стене висел тяжелый меч в черных потертых ножнах. Управившись с дверью, монах-богатырь, повернувшись к посетителям, приветствовал их:
– Во имя отца, и сына, и святого духа…
На этот раз «аминь» довелось сказать Шимону, и он осведомился у отца-привратника:
– Как спасение? – Монахов не спрашивают о здоровье.
Тот в ответ лишь вздохнул и горестно опустил голову. Но тут же, закончив с обязательным ритуалом, монах сказал:
– Вот, господин, в тот раз не решился, а ныне осмеливаюсь тебя спросить. С епископом, с преосвященным Ионой уехал к вам монашек один, служка его Матфей. Не видал ли его? И тебя, господин, – обратился привратник к Андрею, – о том же прошу.
– Нет, не видал, – отозвался Шимон.
– И я не встречал такого, – ответил Андрей. – Русь, отец, велика.
– Может ли быть? – удивился монах. – Поменее же будет нашей державы! Как же не встретить Матфея? Он видный собой.
– Видный не видный, – возразил Андрей, – да Русь во много раз больше империи. Так-то. Иона проехал в Новгород. Туда от Киева будет подальше, чем отсюда до Рима.
– Ты позови отца Марка, – напомнил Шимон.
– Да я уж повестил, прежде чем дверь открыть, – возразил привратник.