— Милосердие — это готовность или даже потребность помочь ближнему из чувства сострадания, человеколюбия… — прохрипел я, глядя на прекрасные лица девушек.

Снова обе они захлопали в ладоши, засмеялись, обнажая белоснежные зубы.

— Я же говорила, что он догматик! — кричала первая. — Ему чужда христианская мораль.

— И здесь вы провалились, — сказала вторая. — Кто развил у вас такое дубовое мышление? Милосердие, это каждому второклашке известно, — одна из важнейших христианских добродетелей, которая исполняется посредством дел милости телесных и духовных. Дела милости телесной следующие: питать алчущих, поить жаждущих, одеть нагого, посетить находящегося в темнице, погребать умерших в убожестве. Вот мы вас посетили в заточении — это наша милость к вам…

Ох, как же мне хотелось пить тогда, и я не сдержался:

— Пить, — просипело мое горло.

— Как вы примитивно мыслите. Нельзя сразу обращаться с телесными просьбами. На первом месте у нормального человека всегда стоят духовные потребности, духовные милости: избавлять грешных от заблуждения, учить истине и добру, давать добрые советы, утешать печального, молиться за него Богу, не воздавать за зло, от сердца прощать обиды, обиды…

— Пить, — снова прошептал я. Но плита снова поехала вправо, и темнота проглотила меня.

Когда я снова увидел девиц и снова попросил пить, одна из них протянула мне бутерброд с соленой рыбой.

Я был голоден и съел предложенный бутерброд, отчего мне еще сильнее захотелось пить, а девчушки откупорили бутылку холодной минеральной воды. Бутылка была запотевшей, ее только что вытащили из холодильника. Обе налили в стаканы воды и стали со смехом поливать мое лицо, но таким образом, чтобы ни капли не попало мне в рот.

— И последний вопрос, — сказала одна из девиц. — В вашем досье есть сведения о том, что вы интересовались взглядами Апостола Павла и римского философа Сенеки. Вы воспользовались преданием о личной встрече Апостола Павла и Сенеки и написали третье действие во второй части трилогии Агенобарбова "Нерон вчера, сегодня, завтра"?

— Не писал я! — хотел было пояснить я, но серая бетонная громада снова наехала на меня, а когда снова брызнул свет, никого в жерноварии не было.

Надо мной склонилось мглистое улыбающееся лицо Богданова. Он шипел:

— Я вам не Мигунов и не Свиньин. Я не стану выяснять отношений. У меня расчеты просты: нажал рычаг и жертва превращается в лепешку. Так кто самый лучший, самый справедливый в мире человек?

— Вы.

Он насупил свои мохнатые брови и тихо сказал вошедшему председателю месткома:

— Глаз не спускать, держать в Жерноварии до посинения.

— А после посинения?

— После надо будет отпустить, чтобы перед эксдермацией прошла синева.

Как я и предполагал, результаты Референдума не были утешительными. Прав был Кончиков. Он сказал: "Даже если все проголосуют против эксдермации, эти толстосумы сделают так, что голосование будет почти единогласным". Я не понимал, почему так долго подсчитывают. В газетах словоблудили: "Еще вчера битва шла за эксдермацию, а сегодня акцент переключился на империю. А как же иначе? Ведь не успела родиться в виде маленького успеха большой политической химии железобетонная формулировка “имперского вопроса”, как все убедились: Референдум выиграет тот, кто сумеет с наибольшей убедительностью истолковать результаты голосования в свою пользу". А это еще что такое?

Хитрость состояла в том, что два вопроса, эксдермацию и империю, соединили в один. На одной чаше весов — личность, а на другой — империя. И вот пошла болтовня по всем странам. Шакалия под предлогом усиления значимости Референдума устроила показательную казнь семи угонщиков самолетов. В Каледонии, наоборот, под знаком избирательной кампании провели амнистию и отпустили на волю шесть тысяч преступников, которые существенно повлияли на ход Референдума: они громили урны, избивали голосующих и плевали в прохожих.

В Заокеании появилось несколько движений в защиту будущих жертв эксдермационных процессов: шумиха была невероятная. Президент вынужден был выступить в Конгрессе с просьбой выделить из Национального Фонда два миллиона долларов на помощь семьям пострадавших и три миллиона — на изготовление синтетических шкур.

Совершенно непонятна была позиция двух борющихся сторон в нашей стране. Консервативное крыло праховской компании кричало как можно громче: "Халва! Халва!" Они выступили против предпринимательской и технической власти Хобота, а также против печати, которая находилась в руках хоботовцев и неверно отражала ход Референдума. Праховцы предлагали установить глушители и создать более мощную цензуру над всеми изданиями. Программа Хобота сводилась к тому, что они на все лады ругали Прахова и орали о том, что стране нужна свобода, а для этого надо сквозь пальцы глядеть на то, как Прахов подтягивает ко всем основным городам танки, пушки и снаряды.

И Хобот, и Прахов сходились только в одном: нужно повышать цены, и повышать не на двадцать и тридцать процентов, как это делается в какой-нибудь Шакалии или Каледонии, а на шестьсот, семьсот процентов, чтоб шок парализовал людишек, чтобы их качнуло в такую сторону, где любая эксдермация покажется невероятным благом.

Что поразительно, думал я, и праховцы, и хоботовцы, и все это депутатское быдло могли месяцами обсуждать и спорить о том, нужна ли запятая в триста шестом законе о поглаживании яиц у госаппаратчиков старше шестидесяти лет, или можно обойтись без запятой.