Шрифт:
На столе возле дешевой статуэтки одетого в бурый балахон святого лежал экземпляр «О войне» фон Клаузевица.
– Интересно, — пробормотал я.
– Святой Грегор Мендель? — спросил Джек, ошибочно истолковав объект моего интереса. — Он один из моих героев.
– Естественно. — И я подумал о том, как он может относиться к Клаузевицу.
– А вы никогда не задумывались о том, насколько изменился бы мир, если бы папский легат не извлек из безвестности работы этого человека и не сделал бы их знаменитыми для всего света?
– Гм…
– Боюсь, ты имеешь дело с простым обывателем, — заметил Лео.
– Труд моей жизни, — Джек протянул мне шарик голубого геля.
– Вот. Новое антивирусное средство. Лучшее из всех, которыми мы располагаем.
Итак, ему было известно, что мы отправляемся на оккупированную территорию.
– Благодарю вас, святой отец. То есть Джек.
Но Джек уже откупоривал бутылку божоле, и мы выпили под пару тостов, а потом принялись болтать обо всем — начиная с девиц (Джек много смеялся), затем отдав должное Канту и закончив войной в Африке.
Лишь потом, в конце этого долгого и веселого вечера, когда за нами с Лео явился шофер из SOE, я стал размышлять, зачем все это придумано. Неужели Лео решил подбодрить меня в последний день перед отправлением навстречу опасностям? Оживленно болтавший возле меня на заднем сиденье Лео казался слишком свежим и невинным для нашего коварного мира. Но даже поддерживая этот беззаботный треп, я мог думать лишь об одном человеке, который был теперь по-настоящему важен для меня, о той точке опоры, вокруг которой кружил лживый хаос.
Ночной полет.
Я согнулся в своей прозрачной оболочке…
– Осталось тридцать секунд, — инструктор-парашютист осмотрел меня и кивнул.
Угрюмый стрелок заглянул в длинный фюзеляж. Должно быть, хотел убедиться, что я стою таких трудов: по пути нас обстреляли зенитки, в воздух наверняка уже поднимались эскадрильи легких птерафайтеров. Да и полет в обратную сторону не будет прогулкой.
Что касается меня…
– Готов…
Люк откинулся. Инструктор простер руку в мою сторону.
– Пошел!
А потом меня окружила тьма и сталкивающиеся в ней ветры. Страх ныл в груди, а оболочка превратилась в кокон.
Темнейшая ночь была над и подо мною. Кокон кувырнулся…
И упал.
По залитой серебристым лунным светом влажной траве бежали волны: защитная сфера и парашютная мембрана растворялись у подножия темной, как сама ночь, живой изгороди. Я ждал… но тут прозвучал негромкий шепоток, и я припал к земле. На фоне лунной ночи обрисовались тени: их было четыре или пять.
Напрягая зрение, часто и неглубоко дыша, я согнулся как спринтер на колодках, собранный и готовый к немедленному старту…
– Привет, дорогой. — Слова эти, пролившиеся на меня в ночной прохладе, пробили мою тренированную оборону, и я едва не задохнулся.
– Лаура?
Следовало догадаться. Даже начальная стадия проникновения, установка, требовала специальных знаний.
– Dzien dobry… — произнес мужской голос. В руках этого человека блеснула металлом винтовка.
– Milo mi pan poznae, — ответил я ему.
Однако мне хотелось видеть фигурку, находившуюся в центре группы.
Лаура здесь!
Началась неделя мечты и кошмара, состоявшая из дней, проведенных в укромных уголках — то на чердаке, под звуки доносившегося с улицы немецкого говора; то на пришедшей в изрядный упадок ферме, откуда нас спугнула краснолицая крестьянка. Оставив укрытие, мы устремились к лесу — и начались ночи, проведенные в пути по вересковой пустоши, которая постепенно превратилась в пологие холмы, покрытые густым лесом, где на земле шуршали всякие мелкие твари, где ветер стучал ветвями да время от времени вдруг хищно вскрикивала сова. И Лаура, моя Лаура, была рядом со мной.
– Ты умеешь хранить тайну, моя дорогая, — проговорил я. — Но мне следовало бы догадаться, почему Лео вздумал развлекать меня в Лондоне.
– Я не делала тайны из своих чувств, мой дорогой. Родственные души, и не только.
Во время ночных переходов мы шли бок о бок: держась за руки, а иногда, чтобы согреться, опуская соединенные ладони в карман ее или моего пальто. Сопровождавшие нас четверо польских агентов двигались во мраке с непринужденностью огромных и готовых ко всему котов, настолько острым было их ночное зрение; они бесстрастно воспринимали наши отношения, обходясь без шуток.